Так что я продолжил копать и наполнять мешки.

***

Мама работала фотографом. Раньше, конечно, у нее была «нормальная» работа, но потом она уволилась и стала делать фотосессии. И все удивлялась, как же так получается, что можно по щелчку пальцев поменять жизнь.

Она мечтала о новом «Никоне», который стоил под сто тысяч, с каким-то там крутым объективом. Мы с сестрой работали на листовках, а я еще и машины мыл – что угодно готов был делать, только чтоб собрать нужную сумму. И когда мы подарили маме на день рождения, этот фотоаппарат, она просто чуть с ума не сошла. Я никогда не видел человека счастливее.

У нее был свой блог с кучей сторис, портфолио… Я и представить не мог, что она вообще может заболеть так. Вообще не помнил, чтоб родители болели, у отца даже простуда или там температура редко бывали. При его-то работе. А тут – на тебе.

Так что самостоятельной жизни мы с Ритой выучились за то время, пока отец и мать летали в Москву и Питер на обследования и бесконечные химиотерапии.

Однажды мы сидели с Ритой и Улей вечером. Играли в карты. Уля увидела их в каком-то мультике и не давала нам покоя, пока я не притащил колоду. Играли мы, как ни странно, в покер.

Я выложил на стол фул хаус, Уля кинула пару, а Рита внезапно выложила каре.

– Давайте вы будете моими папой и мамой! – сверкнула глазами малая. Она уже тогда умела быть до ужаса требовательной.

– Почему это? – спросил я.

– Да потому что настоящих постоянно нет дома!

Мы посмеялись. Но после этого малая иногда называла Риту мамой. Та не запрещала, а мне это не очень нравилось, честно говоря.

Особенно когда она делала это при родителях. Мать как-то странно на нас при этом смотрела, однако улыбалась, по обыкновению. Она вообще часто улыбалась, а когда ей поставили этот диагноз, стала делать это даже чаще, чем до того.

Раньше, когда я слышал о больных раком, я представлял землисто-серых изможденных людей, обязательно лысых. А мама стала даже красивее, чем была раньше. Макияж, прическа, наряды… Разве что вес теряла, это да и однажды мне бросилась в глаза ее по птичьи тонкая руки, когда мама выжимала тряпку. Казалось, что если она напряжется сильнее, то скорее кисти сломаются, нежели тряпка отдаст лишнюю воду.

Наверное, тогда я впервые осознал: мама действительно болеет. Не понарошку.

***

Конечно, я не успел даже до конца выкопать яму, когда Рита вернулась. Почему-то я сразу понял, что это она и тревоги никакой не возникло. К этому моменту я успел одолеть шесть «помидорок» и часть мешков из погреба вытащил.

Ко всеми маминым запахам добавился новый: свежей земли. Сочной такой, глинистой.

Я сел и задумался. Нужно посчитать мешки с цементом. Что если не хватит? Собственно, меня вдруг охватила тревога и я почувствовал, будто что-то упустил. Даже не проверил их. Я просто глянул на них мельком.

Спокойно, спокойно… Но разум и не собирался успокаиваться.

Я точно что-то упустил.

Рита села на краю погреба, заглянула ко мне. Я запрокинул голову. Она сказала:

– Помнишь, как Бима хоронили?

Я помнил. Отец закопал его во дворе, но я точное место не смог бы найти. Малой совсем был, может лет пять. Тогда у отца еще был мотоцикл, «ИЖ» вроде бы. Он все обещал меня на нем прокатить, да постоянно был занят. Мороженым зато холодос постоянно был забит. Я эти пломбиры и фруктовый лед закидывал как не в себя, пока с ангиной не слег.

– Кости там так и остались?

– Угу. Ты не звонила никому там?

– А ты хотел бы, да? – она покусала губу. – Это дичь, бред, шиза. Но я хочу, чтоб ты… сам понял. Сейчас еще не поздно остановиться.

Я вздохнул. Отвернулся от нее и съехал спиной по стене.

– Дядя Вася приходил, – сказал я.

– И?..

– Ушел.

– Понятно, – она сдула со лба прядя волос, и та тут же упала обратно. Я купила продуктов. Ты не обедал, так?

Я только сейчас ощутил, как сильно устал. А еще нужно раствором заняться. Таскать бесконечные мешки… хотя я с радостью бы сделал двойной, а то и тройной объем такой работы, если бы кто-то за меня выполнил самую главную часть.

– Бутеры только. Щас вылезу…

***

Отмыл руки – мозоли на ладонях лопнули, пощипывали от мыла. Спина по-прежнему ныла, болела пораненная утром рука. Сейчас мне вообще казалось, что это происходило в другой жизни.

Я стоял, опершись об раковину и глядел на себя в зеркало. Я до сих пор не чувствовал, что совершаю правильное дело. Может, просто чересчур много думаю. Ну а быть может, правильного решения и нет вовсе.

«Что если отец не выйдет осенью? Что тогда?»

Конечно, где-то на задворках сознания я уже об этом думал. Если отец не выйдет, то весь план пойдет прахом. Тогда будет намного хуже. Меня могут вообще посадить, так? Или какое там наказание предусмотрено за такое. Хотя нет, скорее в психушку отправят. Сходу и не скажешь, где лучше. Наверное, все-таки в дурдоме. Тогда нужно будет немного подыграть врачам. Уж актерский-то талант у меня есть – я однажды Бабу–Ягу играл, в четвертом классе. Перед целой аудиторией зрителей. Мне тогда казалось, что классно получается, но вряд ли бы кто-то мог заставить меня посмотреть видео с моим выступлением. Отец записывал, ага. Все грозился устроить семейный показ, но так руки и не дошли.