Я обнял Риту, она уткнулась мне в плечо и заплакала. Я погладил ее по волосам. Сам не знаю, что на меня нашло. Никогда так не делал… да и не обнимались мы особо, разве что когда поздравляли там друг друга с Днем рождения.

Она внезапно отстранилась и подняла голову:

– А что мы скажем Уле?

– Скажем, что маму забрали в больницу. И никого не пускают.

– Она не поверит.

– Ей больше ничего не останется. Или предлагаешь, показать ей? Когда Уля придет из школы? Все равно рано или поздно придется.

– Нет.

– Тогда что? Мой вариант? Или можешь позвонить в скорую и полицию.

Рита застонала, отпрянула от меня, заламывая руки. Потом ушла в свою комнату. Конечно, это был бы самый простой вариант. Пара звонков и можно ни о чем не думать. Пускай все будет так, как будет.

Но сам-то я уже давно принял решение. Мне лишь нужно было немного времени, чтоб обдумать детали.

***

Не раз замечал, что намеки на все, что с нами случаются, разбросаны повсюду. Каждый день мы их видим, но предпочитаем не замечать.

Когда мне было лет семь–восемь, короче, когда я был как Уля, я ходил хвостом за старшими пацанами, и воображал, что это мои лучшие друзья. Они давали мне всякие идиотские задания, отпускали шуточки. Играли в прятки – заставляли меня водить, а сам уходили домой.

Но это ладно. Однажды они спрятали меня…

Сейчас я глядел в колодец и вспоминал тот страх. Видел стены из булыжной кладки, позеленевшие от мха. Тоннель заканчивался плещущей чернотой, зрачком великана, и источал сырость, несмотря на то, что все лето с неба и дождинки не упало.

Тогда я смотрел снизу вверх и видел кругляш неба: сначала голубой, потом синий, фиолетовый и черный, со звездами. Ненадолго ко мне заглянула луна… я сидел внизу и стучал зубами от холода. Звать кого-то уже не мог, так охрипло горло. Колодец находился в отдалении от заброшенного участка, так что меня никто не слышал.

Когда наступило утро, я уже подумал, что буду целую вечность сидеть тут, но внезапно услышал шаги. Пацаны вернулись. Они не смеялись, как прежде, не кидали комья земли и камешки. Они спустили мне веревку, и я не смог по ней выбраться. Обвязал себя за пояс, но, когда они стали тянуть, она врезалась в ребра, сдавила живот, так что и дышать было невозможно и я зарыдал.

Пацаны сказали: «Не боись Макс, ща», и спустя еще немного притащили веревочную лестницу – у одного из них была дома шведская стенка для младшей сестры, с качелями и канатом. Лестница оказалась коротковата и я не мог допрыгнуть и зацепиться на нижнюю перекладину. Тогда кто-то из пацанов спустился и подсадил.

Никто потом со мной не разговаривал. И не смеялся с пятна между ног. На дне колодца было сухо, никакой тебе гниловатой водицы, и пахло от штанов мочой. Меня отвели домой… и там стояла тишина. Вот такая практически, как сейчас. Мамы не было, отца тоже.

В сарае я нашел тачку и брезент. Зачем-то захватил перчатки… Неужели я брезгую человеком, который еще вчера для меня так много значил?

Наверное, на автомате захватил. В фильмах всегда перчатки надевают. Ну или почти всегда.

Да и дело не в брезгливости, а в правилах безопастности. Конечно,это моя мама… но уже мертвая.

– Как мы это сделаем? – спросила Рита. – Через дядя Васин участок?

– Там Джек.

– Вот именно!

– Возможно, по улице. Только сперва посмотрю, что там с колодцем. Мы прикроем тело чем-нибудь.

Рита бродила по кухне, заламывая пальцы. Потом рывком развернулась ко мне, выжигая взглядом:

– Ты вообще представляешь, во что она превратится? За несколько месяцев? В сыром колодце?

– Читал кое–что. Уж об этом я позабочусь, сестренка.

– Не называй меня так. Если нас застукают… Будет хуже.

– Мы сделаем это ночью.

– А Уля, ты забыл?

– Пока оставим тело в сарае. Замок повесим.

Рита опять заходила по кухне. Половицы поскрипывали.

– Пока все не зашло далеко, лучше…

Я хлопнул по столу ладонью, в ушах зазвенело.

– Это решено! Мы не будем это обсуждать! Пока я думаю, как все устроить получше, ты грузишь меня какой-то чушью. Уже достала блин. Мне это очень хочется, думаешь?! Да мне насрать. Похрен вообще, давай, звони кому хочешь. Ничего не буду делать. Езжай в детдом, я уж как-нибудь сам перебьюсь пару месяцев!

Рита глядела на меня, приоткрыв рот. Потом взметнула волосами и выскочила из кухни.

Я опустил взгляд и увидел красноту. Разбил вазочку, любимую мамину вазочку… она из нее ела малиновое варенье, клюкву с сахаром. Только сейчас это не клюква на столе и не варенье, это моя кровь. Руку порезал…