– Вас смерть не страшит, ни клеймо «иностранный агент»?

– Нет.

– Вы бьете по банку, но банк – пустота?

Иль, может, понизятся цены на «Кент»?

– Да нет...

– Хотел ли свободы парижский Конвент?

Преступностью ль стала его правота?

– Да.

– На вашей земле холода, холода,

такие пространства, хоть крикни – все сходит на нет?..

– Да.

– Вы лбом прошибали из тьмы ворота,

а за воротами – опять темнота?

– Да.

– Не надо, не надо, не надо, не надо, не надо, случится

беда.

Вам жаль ваше тело, ну ладно.

Но маму, но тайну оставшихся лет?

– Да.

– Да?

– Нет.

– ?..

– ?

– Нет.

– Итак, продолжаете эксперимент? Айда!

– Обрыдла мне исповедь,

Вы – сумасшедший, лжеидол, балда, паразит!

Идете витийствовать? зло поразить? иль простить?

Так в чем же есть истина? В «да» или в «нет»?

– Спросить.

В ответы не втиснуты

судьбы и слезы.

В вопросе и истина.

Поэты – вопросы.

Уже подснежники

К полудню

или же поздней еще,

ни в коем случае

не ранее,

набрякнут под землей подснежники.

Их выбирают

с замираньем.

Их собирают

непоспевшими

в нагорной рощице дубовой,

на пальцы дуя

покрасневшие,

на солнцепеке,

где сильней еще

снег пахнет

молодой любовью.

Вытягивайте

потихонечку

бутоны из стручка

опасливо –

как авторучки из чехольчиков

с стеблями белыми

для пасты.

Они заправлены

туманом,

слезами

или чем-то высшим,

что мы в себе

не понимаем,

не прочитаем,

но не спишем.

Но где-то вы уже записаны,

и что-то послучалось

с вами

невидимо,

но несмываемо.

И вы от этого зависимы.

Уже не вы,

а вас собрали

лесные пальчики в оправе.

Такая тяга потаенная

в вас,

новорожденные змейки,

с порочно-детскою,

лимонною

усмешкой!

Потом вы их на шапку

сложите, –

кемарьте,

замерзнувшие, как ложечки,

серебряные

и с эмалью.

Когда же через час

вы вспомните:

а где же?

В лицо вам ткнутся

пуще прежнего

распущенные

и помешанные –

уже подснежники!

Ироническая элегия, родившаяся в весьма скорбные минуты, когда НЕ ПИШЕТСЯ

Я – в кризисе. Душа нема.

«Ни дня без строчки», – друг мой точит.

А у меня –