У, лебезенок школьника, словно промокашка с лиловой кляксой

и наоборотным отпечатком цифр,

У, Язун с жемчужной сыпью – как расшитая бисером

византийская спальная туфелька,

У, изящный музычок певички с прилипшим к нему, точно черная

пружинка, волоском,

У, лизоблуды...

На кончиках некоторых – как на носу дрессированных тюленей

крутятся хрустальные шары – порхали одуванчики песенок.

О заглатык циркового глотателя факелов, похожий на

совок, пропитанный противопожарным раствором.

Над ним витала цирковая песенка:

«Лилипуты

пили люто.

Билибонсы

пили больше.

Боссы на периферии

билибонсоо перепили».

Над едалом сластены, из которого, как из кита, били

нетерпеливые фонтанчики, порхал куплет:

«Продавщица, точно Ева, –

ящик яблочек – налево!»

Два оратора перед дискуссией смазывали свои длинные,

как лыжи с желобками посередине, мазью для скольжения,

у бюрократа он был проштемпелеван лиловыми чернилами,

будто мясо на рынке,

ах, сказик сказочника, как шерстяной карминный новогодний

чулок, набитый чудесами...

О, языки клеветников, как перцы, фаршированные

пакостями,

они язвивались и яздваивались на конце, как черные

фраки или мокрицы.

У одного язвило набухло, словно лиловая картофелина в

сырой темноте подземелья. Белыми стрелами из него

произрастали сплетни.

Ядило этот был короче других языков. Его, видно,

ухватили однажды за клевету, но он отбросил кончик, как

ящерица отбрасывает хвост. Отрос снова!

Мимо черт нес в ад двух критиков, взяв их, как зайца за

уши, за их ядовилые язоилы.

Поистине не на грех китах, а на трех языках, как чугунный

горшок на костре, закипает мир.

... И нашла тьма-тьмущая языков, и смешались речи

несметные,

и рухнул Вавилон...

А языческое солнце, как диск о 18 лепестках,

крутилось в воздухе, будто огненный вентилятор.

«Мама, смотри – у него к кончику прилип уголок с

зубчиками почтовой марки», «Дядя – филателист».

Снаружи стоял мороз, неожиданный для августа.

По тротуарам под 35 градусов летели замерзшие фигуры,

вцепившись зубами в упругие облачка пара изо рта, будто

в воздушные шары.

У некоторых на облачках, как в комиксах, были написаны

мысли и афоризмы.

А у постового пар был статичен и имел форму плотной

белой гусиной ноги. Будто он держал ее во рту за косточку.

Языки прятались за зубами – чтобы не отморозиться.

* * *

Лист летящий, лист спешащий

над походочкой моей –

воздух в быстрых отпечатках

женских маленьких ступней.

Возвращаются, толкутся

эти светлые следы,

что желают? что толкуют?

Ах, лети,

лети,

лети!..