— Что, до того дня ты был слепой?

— Ну, теперь-то я не слепой, — сказал он, усилив и лесть, и её смущение.

Чтобы выиграть время и перевести дух, она спросила:

— Ты был на Оаху по делам? Чем ты занимаешься?

— Я фасилитатор, — сказал он и отпил пива, словно одного этого слова должно было хватить.

— Фасилитатор? Что именно ты фасилитируешь?

— Переговоры, сделки, финансовые договорённости.

— Звучит серьёзно. Ты и в двадцать лет уже этим занимался?

Он пожал плечами.

— Мне нравятся люди. Всегда было такое… умение, знаешь, сводить их вместе, когда они только и хотят, что ругаться друг с другом. Терпеть не могу, когда люди дерутся, когда им всё время нужен повод вцепляться друг другу в горло.

Его накрыла серьёзность. Скрытая бледность словно высосала часть сияния из загара. Он опустил взгляд на стол.

— Когда я был совсем маленьким, я насмотрелся этого… Старик, мать. Слишком много выпивки, столько злости. Я ничего не мог сделать с этой… жестокостью.

Он поднял глаза; в них стояли сдерживаемые слёзы.

— Нам дана одна жизнь. Нельзя тратить ни одного её дня на злость.

Макани слишком хорошо знала тёмные углы человеческого сердца; она сочувствовала его детской травме и надеялась, что, если между ними что-то сложится, она сможет быть ему опорой.

— Ты фасилитируешь между бизнесами? — спросила она. — В сёрферском мире?

— Да, именно. Я сделал то, о чём мечтает каждый сёрферский дворняга: нашёл способ зарабатывать на жизнь тем, что живу волнами.

Она не знала покера, не умела читать чужие сигналы, но вдруг что-то в его улыбке или, может быть, какой-то блеск в глазах, или едва заметный оттенок высокомерия в лёгком подъёме подбородка подсказали ей: он, возможно, лжёт насчёт своей работы.

Она, должно быть, ошиблась. Он был большим, сильным мужчиной, но не давил своей величиной. Сидел в рубашке с сёрфящими пингвинами, как переросший мальчишка, милый до невозможности. Её подозрение наверняка было следствием бесчисленных случаев, когда её паранормальная способность показывала ей чьё-то тщательно скрытое притворство.

Если позволить без примеси осесть в сердце цинизму, она больше никогда никому не поверит. Не останется надежды на дружбу — и уж тем более не будет шанса разделить жизнь с мужчиной. Одна мысль о жизни в одиночестве уже лишала её сна; уверенность в этом одиночестве принесла бы такую депрессию, которую не облегчило бы даже утешающее море — при всей его силе и красоте.

Отодвинув недопитое пиво, сложив руки на столе и наклонившись вперёд, Рэйнер сказал:

— Мне немного неловко. Я хочу сказать… я думал о тебе десять лет и ни минуты не представлял, что когда-нибудь увижу тебя снова. А ты вот — здесь.

— Да ну, — сказала она, хотя ей хотелось верить, что в его словах больше правды, чем выдумки. — Ты не мог думать обо мне десять лет.

— Не каждую минуту, конечно. Но чаще, чем ты бы поверила. Когда волны были большие, стеклянные, шли с офшора и мощно работали, когда день был идеальным, тогда ты как будто выходила из глубины моей памяти — такая же яркая, как в первый раз, — словно ты должна быть там, чтобы это по-настоящему был идеальный день. Разве трудно поверить, что мужчина может увидеть женщину — в переполненной комнате или на пляже — и так к ней потянуться, что ему кажется: сейчас всё изменится? Но потом по какой-то причине у него так и не появляется шанса познакомиться с ней — и его годами преследует эта упущенная возможность, и она сама? Как думаешь, такое бывает только в романах?

Макани понимающе улыбнулась, отодвинула пиво, сложила руки на столе, наклонилась вперёд, как он, и укрылась в оборонительном сарказме:

— Преследует? Рэйнер, ты, кажется, славный человек, правда. Но что ты скажешь дальше — что все эти годы берег себя для меня, что был целомудрен, как монах? Парень вроде тебя, магнит для красоток?

Он посмотрел на неё с суровой серьёзностью, встретил её взгляд и не отвёл глаз.

— Вовсе нет. Женщины были. Мне нравились все эти девушки, одну я любил. Но ни одну — достаточно. Ни разу не было того… электрического мгновения, хотя я его ждал. Я обещаю тебе вот что: отнесись ко мне серьёзно, дай мне шанс, больше свиданий, чем только это одно, — и я ни разу не буду давить на тебя, чтобы между нами была близость. Ни разу, никогда. Если это случится, то тогда, когда ты этого захочешь. Хоть через год, хоть позже — мне всё равно. Твоё общество, твоё присутствие рядом, один взгляд на тебя — мне этого хватит, пока этого не станет мало для тебя.

Он лишил её дара речи. Любой парень, которого она знала, произнёс бы такую речь так, что из каждого слова сочилась бы неискренность. Но от Рэйнерa это звучало так же правдиво, как детская клятва верности другу. Когда голос к ней вернулся, она сказала:

— Я не привыкла к таким разговорам — всё так быстро. Я не уверена, что ориентируюсь на этой территории.

— Макани, ты веришь в хопена?

— В судьбу?

Она подумала о нежданном, обременительном даре, который судьба — или нечто под её маской — возложила на неё.