Наконец она припарковалась на общественной стоянке у пирса. Накинула лёгкую кофту с длинными рукавами — в тон её бордшортам — и минуту-другую постояла возле машины, слушая водяной гул прибоя, который с тяжёлой мерностью бил в берег, — звук вечности, объявляющей о себе, а значит, голос надежды.

Она пошла в «Шаркин», в ресторанчик, где в кабинке ждал Рэйнер. До чего же он был хорош собой. И как, казалось, он ею восхищался — когда увидел, что она идёт к нему.

С потолка свисали акулы в натуральную величину — не пластиковые муляжи, а настоящие экземпляры, сохранённые таксидермистом, такие же гибкие, какими были бы в плавании, словно и теперь высматривали очередную добычу. На стенах висели яркие кастомные сёрфборды и фотографии местных знаменитостей сёрфинга — от тридцатых годов до наших дней. Столешницы — из пластин коа: красных, блестящих, с чувственным рисунком волокон. Для ностальгического фона — Dick Dale и Deltones, Beach Boys, Ventures, Santo & Johnny, Chantays, Jan and Dean. Дольки лайма украшали пивные бокалы. Это могло бы показаться чересчур тематическим рестораном, если бы детали не были точными и настоящими и если бы хозяева не были сёрферами всю жизнь.

Сделав долгий глоток ледяного пива, пока Рэйнер просматривал знакомое меню, Макани сказала:

— А чем ты занимаешься, когда не смотришь на девушек на пляже?

— Случалось и мне самому выгребать и ловить волны.

— Сегодня я тебя на воде не видела.

— И не увидела бы — ты была слишком в этом.

— Я была в этом, — призналась она.

— Подозреваю, ты всегда в этом. Никогда не видел такой сосредоточенности. — Он отложил меню. — Так где ты впервые научилась сёрфить?

— На Оаху. Я там родилась.

— Хамакуапоко? — спросил он, назвав популярное и порой непростое место для сёрфинга на Оаху.

— Там тоже училась. Да везде по острову — с семи лет, когда я ещё каталась только на бодиборде.

— Нуумехалани? — спросил он и, возможно чтобы впечатлить её тем, что знает больше, чем одно название, перевёл: — «Небесное место, где ты один». То есть — один с богами, сколько бы народу там ни было.

— Конечно. Я там так часто бывала, что могла бы, пожалуй, заявить права на часть пляжа.

Что-то похожее на восторг оживило его лицо. Он поднял бокал к губам и отпил, а Макани ждала, что же его так развеселило.

Он слизнул пену с губ, поставил бокал и сказал:

— Я однажды видел тебя там.

— Не думаю. Я уже больше пяти лет не была на Оаху.

— Это было десять лет назад. До моего двадцать первого дня рождения оставался месяц; я был на островах по делам и хотел поймать волну-другую. Будний день в октябре. Ты была с тремя девчонками и парой парней. На тебе было жёлтое бикини.

— Да мало ли на свете девчонок в жёлтом бикини.

— Ты каталась на Mayhem от Lost Boards, — сказал он.

Удивившись, она сказала:

— Обожала эту доску. Сломала её двумя месяцами позже, когда соскочила с большого сета.

— Не могло быть в мире двух девушек, похожих на тебя, с такими глазами, да ещё и на Mayhem.

— Ты сразу меня узнал сегодня, там, на воде?

— С первого взгляда.

— Да брось.

— Это правда.

Ей было приятно, но неловко.

— Я тебя не помню.

— С чего бы тебе? Ты была со своей компанией, отлично проводила время.

В тот октябрь, десять лет назад, нежеланный дар — психическое прозрение — ещё не свалился на неё. Тогда она была нормальной. Свободной.

— Я любовался тобой издалека, — сказал он. — Чуть не подошёл, чтобы сказать что-нибудь вроде «Как оно?» — или что-то столь же глупое. А потом понял, что ты, должно быть, ровесница остальных ребят, пятнадцать-шестнадцать. А мне почти двадцать один. Это было бы неправильно.

Макани не так уж легко краснела, но сейчас покраснела.

— В тот день, — сказал Рэйнер, — ты была такая крутая, такая живая, самая красивая девушка, какую я когда-либо видел.

Лесть всегда смущала её. Ещё почти с колыбели мать внушала Макани, что смирение — добродетель не менее важная, чем честность; так же она была этому научена её матерью, бабушкой Колокеа. Теперь на восхищение Рэйнерa Макани смогла ответить только мягкой саркастичностью: