Горислав посмотрел на меня. Сел. Рукой провёл по челюсти — пальцы дрожали, размазали грязь по щеке. Посмотрел на меня.

Я стоял над ним. Лезвие серпа у его виска. Кровь с острия капнула на кожу — тёплая, чужая. Побежала по скуле, к уху.

Десятник побледнел.

— Лука, ты чего?

Я смотрел на его лицо. Кожа серая, в грязи, в мелких царапинах от щепок. Пот прочертил дорожки от висков к бороде. Глаза красные, белки в лопнувших жилках. Зрачки сужены. Губы сухие, потрескавшиеся, нижняя дрожала. На скуле — жёлтое, старый синяк. Под глазами — синева. Всё как обычно.

— Убери это, прошу. — Он коснулся пальцем серпа. Ноготь чиркнул по стали. Затем посмотрел на тело богатыря. — Убил его… Слава Богу. Ты это… Меня что, убить хочешь?

— Ничего не помнишь? — Я придавил лезвием к коже. Сталь вошла в грязь, в пот, в верхний слой. Кровь пошла линией — тонкой, яркой. Он прищурился.

— Помню, как богатыря рубили, а потом… — Он осёкся. Взгляд ушёл в сторону. — Упал, видать. Плохо стало.

— В тебе сидит паразит. Влез в твоё тело из богатыря.

— Паразит… — Он задумался. Провёл рукой по щеке, размазал кровь. Глаза распахнул. — Точно… Точно… Было что-то. Я а думаю, что это тело ноет. Но… Чувствую себя как обычно.

— Надо убить тебя. — Я махнул рукой.

— Стой, стой! — Он отполз в сторону. Сапоги заскребли по грязи. Спина упёрлась в обломок конюшни. — Постой, прошу тебя. Не убивай. Может… Твоя сестра поможет. Зоря. Изгонит чудище из меня?

Мы смотрели друг на друга. Он — снизу, с земли. Я — сверху, с серпом в руке. Тишина стояла такая, что слышно было, как ветер шевелит солому на крыше.

Глаза Горислава не двигались. Белки в красных прожилках — лопнувшие сосуды, кровь запеклась в уголках. Радужка каряя, мутная, будто подёрнутая плёнкой. Зрачки — точки, сужены до предела. В них отражалось небо, облака, край разрушенной конюшни. И я. Маленький, искажённый. Веки припухшие, ресницы слиплись от пота и грязи. Под нижним веком — дёргалась жилка.

— Мы резали тварь, но она осталась жива, — сказал я. — Возможно, чтобы избавиться от неё, нужно что-то другое.

Я опустил серп. Лезвие ушло от его лица.

— Но я буду следить за тобой. Если что-то почувствуешь — скажи.

— Хорошо. Хорошо. — Он выдохнул. Плечи опустились.

Я схватил его за руку. Рванул вверх. Развернул спиной. Кафтан натянулся между лопаток.

— Ты чего!

Я полоснул серпом по ткани. Шерсть разошлась с треском. Спина открылась — белая, в родинках, в старых шрамах. Лопатки торчали. Позвонки проступали под кожей — ровные, один за другим. Кожа чистая. Ни жгутов. Ни шевеления.

Я провёл пальцем вдоль позвоночника — от шеи до поясницы. Кожа тёплая, влажная от пота. Мышцы напряглись под ней. Ничего.

— Может, ещё не овладела тобой.

— Значит, позже? — обернулся десятник.

— Тварь проникает в костный мозг, в голову, крепится к мышцам, управляет телом. Но богатырь помнил, кто он. По крайней мере, пытался. Я думаю, он даже знал, что заражён.

— С чего взял? — Горислав поправил кафтан, подвязал пояс. Смотрел на мёртвую тушу.

— Молился. Может, пытался изгнать из себя это.

— У меня мурашки по коже. Что нам делать?

— Отнесём голову богатыря князю. Но сначала — отведу тебя к сестре.

— Понял. — Горислав шмыгнул носом. Грязным рукавом вытер лицо — размазал кровь и сопли по щеке.

— Принеси его шлем. — Я кивнул на тело. — Он в доме.

Горислав кивнул и пошёл к хижине Ильи. Шагал медленно. Руки болтались вдоль тела — плети, ненужные. Пальцы тёрлись друг о друга. Голова поникла, подбородок уткнулся в грудь. Плечи опущены. Кафтан рваный, в прорехе на спине белела кожа. Один рукав болтался на нитке. Он запнулся о доску, но не остановился — перешагнул и пошёл дальше. Скрылся в дверном проёме.

Я подошёл к голове. Она лежала на боку, в грязи. Глаза-бельма смотрели в небо. Рот приоткрыт, слюна застыла коркой на губах. Я присел. Взял голову за остатки волос — жёсткие, сальные. Поднял. Тяжёлая. Перевернул лицом к себе.

Трещина шла от макушки к левой брови. Края разошлись — кость сухая, серая. Внутри темнело. Я вставил остриё серпа в щель, надавил. Череп хрустнул. Пластина отошла с треском.

Мозг лежал в чаше — серый, влажный. Весь в дырах. Норы — круглые, ровные, как ходы в колодце. Они пронизывали мозг насквозь, уходили вглубь. В отличие от тела, мозг был не тронут гнилью.

Взял рваный полох у конюшни и свернул голову, связал края между собой и перекинул через плечо.

Из дома вышел Горислав. Шлем в руках. Огромный — в две головы шириной. Нёс обеими руками, перед собой, как бочонок. Пальцы едва смыкались на краях. Железо ржавое, погнутое. Бармица свисала до земли, волочилась по грязи. Десятник шагал, расставив ноги, выгнув спину — вес тянул вперёд. Подошёл. Бросил шлем к моим ногам. Тот упал с гулом, бармица звякнула. Горислав выпрямился, дышал тяжело.