Голова покосилась набок. Повисла на лоскуте кожи. Глаза-бельма уставились в небо. Рот раскрылся, слюна потекла по щеке.

Богатырь присел. Мышцы на ногах вздулись. Прыгнул. Мы взлетели. Ветер ударил в лицо. Двор внизу — конюшня, болото, река. Горислав бежал, маленький, как муравей. Туша накрыла его тенью.

Приземлился рядом с десятником. Земля дрогнула. Горислав упал от грохота. Распластался на земле, закрыл голову руками.

Толчок. Я срезал голову. Она отвалилась — повисла на сухой коже, закачалась. Из дыры в шее хлынула кровь. Туша пошатнулась. Колени подломились. Руки упёрлись в землю. Палица выпала. Тело рухнуло на бок.

Я спрыгнул. Отошёл на шаг.

В дыре, из шеи, по рваному позвоночнику уходили жгуты. Белые, прозрачные, в палец толщиной. Они тянулись из глубины, из груди, из живота. Впивались прямо в голову. В мозг. В глазницы.

— Режь белые лоскуты! — крикнул я.

Подбежал. Серп вошёл в шею, срезал часть жгутов. Они завились под кожей, дёрнулись и ушли в дыру на теле. Внутрь. Глубже. Расползались под кожей, как ветви вен. Проступили на плече, на предплечье. Ушли в руку.

Богатырь зашевелился. Пальцы дрогнули. Ладонь упёрлась в землю. Рука подняла тушу. Тело поднималось.

— Почему он жив?! — бросил Горислав.

Я прыгнул к руке. Серп вспорол кожу от плеча до локтя — длинная полоса, края разошлись. Под ней — жгуты. Белые, скользкие, оплетали мышцы, впивались в сухожилия. Я рубанул наискось. Лезвие рассекло их. Из обрубков полилась белая жидкость — густая, как гной. Жгуты дрогнули, ослабли. Ушли из руки. Та рухнула на землю.

Я вскинул голову. Смотрел по телу. Жгуты переливались под кожей, собирались в ногах. В бёдрах. В голенях. Кожа ходила волнами. Я глянул на позвоночник — тот торчал из спины, белый, в трещинах. Вокруг него жгутики свивались в узел.

Я встал на спину Илье. Сапоги упёрлись в горб. Серп занёс над позвоночником. Ударил.

Жгуты расступились. Разошлись в стороны, пропуская лезвие. Серп рассёк воздух. Они текли под кожей, как вода, собирались в другом месте.

— Руби по телу, если увидишь их! — я посмотрел на Горислава.

Он уже рубил мечом по другой руке. Лезвие входило в мясо, в жгуты. Белая жидкость брызгала в лицо. Десятник бил снова и снова.

— Они переливаются по телу! — кричал он. Ударил ещё. Жгуты ушли из-под лезвия, метнулись в грудь. Он бил снова. Снова.

Тело богатыря дёрнулось — как мешок, внутри которого что-то пробудилось. Мышцы запульсировали под кожей, пошли волнами. Кожа на груди натянулась до блеска, проступили бугры — подвижные, перекатывающиеся. Кольчуга зазвенела, кольца посыпались на пол, разорванные изнутри.

Горислав отступил на шаг, побелел.

— Что… что это…

Я отскочил.

Тело выгнулось дугой. Позвоночник хрустнул, выпятился назад. Кожа на спине лопнула — длинная трещина пошла от шеи до поясницы. Из неё хлынула чёрная жижа, а следом — движение. Частое, суетливое, как сотня иголок, перебирающих разом.

Полосы пошли по телу — белые, бледные, как шрамы. Они расходились от центра груди, ветвились, оплетали торс и конечности. Потом стянулись в единый пучок — толстый, дрожащий, пульсирующий. Пучок ушёл вглубь, в гортань, и богатырь замер.

А потом горло богатыря разошлось. Раскрылось, как цветок. Из зияющей дыры вырвалось белое.

Тварь была длинной, в сажень. Тело полупрозрачное, однородное. Сотни мелких лапок перебирали воздух — быстрые, суставчатые, с крошечными коготками. На голове — пучок жгутов, тонких, гибких, они извивались, тянулись вперёд, будто нюхали воздух.

Тварь метнулась к Гориславу быстрее, чем я успел сделать шаг. Жгуты на голове растопырились и впились ему в лицо — в губы, в ноздри, в уголки глаз. Горислав закричал — коротко, глухо, — и рухнул на спину. Тело его забилось в судорогах. Пальцы скребли землю. Каблуки рыли грязь.

Я вскочил, побежал к нему. Тварь становилась тоньше — она втягивалась в него. Жгуты раздвинули ему челюсти, рот раскрылся до хруста. Бледное тело пошло в глотку как змея в нору. Хвост и задние лапки ещё мелькали снаружи — сучили, загребали воздух, отталкивались.

Я упал на колени, схватил за хвост. Ладони скользили — тварь была влажной, в слизи. Пальцы сжимались, срывались. Хвост дёргался, как живой отдельно от тела. Мелкие лапки царапали кожу, оставляли красные полосы. Я тянул изо всех сил. Тварь не поддавалась — она уходила глубже, ввинчивалась. Я упёрся сапогом в плечо Горислава, рванул — хвост выскользнул из пальцев с влажным чмоканьем.

Последний сегмент исчез в глотке. Рот Горислава закрылся с тихим щелчком. Глаза его закатились — одни белки.