– Рад вас видеть, инспектор!
– сказал он.

– Я тоже, - кивнул инспектор седеющей прямо на глазах головой.
– Но славы таким путем вам не добиться. Думаете, я не слышал, как вы стояли за дверью и подслушивали наш разговор? Ваше изобретение - фикция чистейшей воды!

– Не более, чем ваша должность, - парировал профессор.
– Вы не первый агент, которого засылает к нам Строительно-Разведывательное Управление.

– Ложь!
– крикнул инспектор, выведенный из равновесия.

– Успокойтесь, - мягко сказал профессор, и его лучистая улыбка осветила инспекторское лицо...

В то же мгновение инспектор вспыхнул и испарился.

– Ну и запах!
– поморщился профессор.
– Откройте форточку, доктор!

Случай с литературоведом

Литературовед Кротов ехал из Ленинграда в город Пушкин, чтобы принять участие в Пушкинских чтениях.

Глядя на унылые картины, пробегавшие за окном, он размышлял о связи литературы и литературоведения и не заметил, как подъехал к Царскосельскому лицею.

Кротов вылез из кареты и сразу опьянел от кислорода.

– Ну, слава государю, успели-с!
– сказал ему швейцар с седыми баками.
– Лицеисты все в сборе.

Кротов скинул швейцару меховую шинель и, поскрипывая высокими сапогами, поспешил за каким-то кавалергардом.

"Хорошо придумано, - еще ничего не понимая, мысленно отметил Кротов.
– Только как же я проморгал, когда автобус на карету меняли?"

Наконец они пришли. Зала была уже полна. Долетали обрывки фраз: "Экзамен... Словесность..." Незнакомая дама обратила на Кротова свой лорнет и учинила ему улыбку.

Вдруг кто-то хлопнул его по плечу. Кротов повернулся и обмер: рядом с ним за длинным экзаменаторским столом сидел Державин. Правда, уже старик. Нет, это был не сон. Маститый поэт екатерининской эпохи насупил брови и спросил литературоведа:

– Ну что, начнем?

– Как вам будет угодно, - пролепетал Кротов и, подумав, робко добавил: - с!

В то же мгновение на середину залы вылетел курчавый мальчуган и с жаром стал читать свою оду "Воспоминания в Царском Селе".

Кротов вспотел. Он впервые видел живого Пушкина.

Но тут же поймал себя на мысли, что думает совершенно о другом: "Как жить? Где работать?! О ком писать?!!"

И даже после бала, утомленный, наш литературовед долго не мог прийти в себя. "О ком писать, - думал он, засыпая, - если даже Пушкин ничего такого еще не создал?!"

Проснулся Кротов в середине ночи. "Ничего не создал?!" Он вскочил с постели.

– Так зачем же я буду писать о Пушкине? Хватит! Теперь я сам себе Пушкин!

Кротов положил перед собой пачку чистой бумаги и, умакнув гусиное перо в чернила, начал сочинять:

Мой дядя самых честных правил, Когда не в шутку занемог, Он уважать себя заставил И лучше выдумать не мог...

Сочинялось легко.

– И без всяких черновиков!
– радовался он.
– Сегодня же отнесу к издателю.

Но через несколько минут наступил творческий кризис. Наизусть "Евгения Онегина" Кротов не помнил.

– А изложу-ка я его прозой!
– решил он и написал: "Надев широкий боливар, Онегин едет убивать время, что наглядно рисует нам образ лишнего человека".

– Не то!
– выругался про себя Кротов и все зачеркнул.
– Так теперь пусть другие литературоведы пишут: "В своем романе "Евгений Онегин" отец русской литературы Кротов с потрясающей полнотой раскрыл нам всю пустоту светского общества". Белинский. Светского общества...
– повторил Кротов.

Ему припомнилась незнакомка с лорнетом. Красивая женщина, а из светского общества! И все присутствовавшие на экзамене - из светского общества! И даже он, Кротов, тоже из светского общества!

– Да меня за это светское общество!..

Кротов сжег неоконченный вариант "Евгения Онегина" и дал себе честное слово - никогда в жизни больше не быть Пушкиным.

– Напишу-ка я о том, что мне ближе, - сказал он и, положив перед собой новую пачку чистой бумаги, написал сверху: "Преступление и наказание. Кротов".

– Этим бессмертным произведением я вынесу суровый приговор всему буржуазному индивидуализму!
– воскликнул он и тут же осекся, живо представив себе карающую десницу шефа жандармов Бенкендорфа.