Потом тех, кто не отличался здоровьем или чем-то иным не устраивал волшебниц, переселили в Гетто и предоставили самим себе. Результат был таким, какого и следовало ожидать: в городе царили преступления, разврат, болезни и кровосмешение. С самого начала изгнание в Гетто было равносильно смертному приговору. И это оказалось весьма действенным инструментом устрашения населения до тех пор, пока волшебницы не создали постоянную армию. Одна только угроза ссылки в Гетто заставляла любого жителя Пазалона трепетать от ужаса.

Остальные сестры редко посещали Гетто, считая это пустой тратой времени, а вот Сакку бывала тут достаточно часто. Ей доставляло удовольствие сменить роскошное платье на грязные лохмотья и бродить по городу ночами в свете трех красных лун, что освещали и ее далекую родину. Ей доставляло удовольствие видеть бедность и отчаяние, становиться свидетельницей насилия и убийств. Охраняемая своим могуществом, волшебница без страха пребывала среди обитателей Гетто и время от времени для поддержания навыков уничтожала кого-нибудь из них.

Скорее всего, она не обратила бы на Гелдона никакого внимания, если бы не услышала звон разбившегося стекла. Охваченная любопытством, Сакку свернула за угол в темный проулок. Приглядевшись, она заметила какое-то движение. Из разбитой витрины торговой лавки, одной из не многих оставшихся в Гетто неразграбленными, виднелись маленькие ноги в рваных сапогах; казалось, ребенок пытается протиснуться в какую-то дыру. Волшебница выволокла его оттуда, швырнув в уличную грязь, смешанную с осколками битого стекла. Тут же она поняла, что это был не ребенок, а карлик — ударившись о мостовую своим уродливым горбом, он взвыл от боли. Сапог госпожи Шабаша, придавивший его к земле, подавил вопли горбуна.

— Чем промышляем? — поинтересовалась она.

Ответом послужил плевок задыхающегося уродца, и Сакку надавила на его шею сильнее, нимало не заботясь, что может придушить его насмерть. Обладавшей ее могуществом волшебнице ничего не стоило прикончить это существо тысячей различных способов, и в тот момент она просто растягивала удовольствие.

— Даю тебе еще один шанс, — хладнокровно заявила Сакку.

— Кошка, — прохрипел в ответ карлик.

Она ослабила давление на его горло.

— В каком смысле «кошка»?

— Будто не понимаешь! Другой еды здесь нет. А кошка — очень даже неплохо. Я видел, что она забежала в лавку. И вот теперь из-за какой-то поганой шлюхи я остался без обеда!

— Ты лопаешь кошек, ублюдок? — злорадно поинтересовалась она и вновь сильнее надавила на его горло. — А я вот совсем недавно перекусила горным фазаном, фаршированным трюфелями и мускатным орехом.

— Ты нагло врешь, грязная потаскуха, — рявкнул в ответ карлик. — Такое едят только богачи, да и то не у нас в городе!

Волшебница убрала ногу с горла уродца.

— Подымайся!

Ростом карлик едва доставал ей до пояса, но Сакку уловила в его глазах присутствие мысли, что выделяло горбуна из серой массы местных обитателей. «Пожалуй, он может мне пригодиться», — решила волшебница.

— За какое преступление ты попал сюда?

— Украл немного хлеба для своей семьи. Мы страшно голодали. Сейчас никого из них уже нет в живых.

Сакку представила себе уродца с караваем хлеба в руках, размером с его горб, и, не сдержавшись, фыркнула. Он возбудил ее любопытство, и волшебница, обойдя карлика кругом, внимательно оглядела его. Внезапно в голову ей пришла одна идея.

— Ты не хотел бы покинуть город и поступить на службу? За неплохую плату, разумеется.

— Ха! Уличная шлюха предлагает мне свободу, — усмехнулся тот.

Сакку решила, что пора внести кое-какую ясность.

— Не смей разговаривать таким тоном с госпожой Шабаша, урод!

Моя задница и то больше похожа на госпожу Шабаша, чем ты! — рассмеялся в ответ карлик и сделал неприличный жест.

Волшебница еще раньше приметила крюк уличного фонаря, масляные лампы которого уже давным-давно были кем-то украдены. Крюк торчал слева от двери в лавку и выглядел достаточно крепким, но даже если и нет, ей ничего не стоило сделать его таким.

Движением руки Сакку заставила карлика подняться в воздух и повиснуть на фонарном крюке. Поворачивая голову, она тщательно рассматривала его, точно приз, только что выигранный на сельской ярмарке. Все еще кипя от злости и не понимая серьезности своего положения, горбун брыкался всеми четырьмя конечностями, как будто надеясь обрести точку опоры в зловонном ночном воздухе. В конце концов он прекратил свои безуспешные попытки.

— Сука! — злобно прохрипел он.

— Все еще не веришь мне, жалкий огрызок? — ласково осведомилась Сакку. — А я-то надеялась, что мне удастся убедить тебя с помощью этого скромного фокуса.