Она поставила миску на стол. Маша, подняв крышку, от изумления ахнула: в миске были котлеты.

– Неужели настоящие?

Ирина Федотовна счастливо кивнула.

Как только Ирина Федотовна кончила его развлекать, Усков перестал испытывать стеснение. Он не мог ни о чем сейчас говорить, кроме своей неудачной работы.

– Ты не замечала, иногда в сознании происходит какой-то скачок, сказал он Маше.
– Просто удивительно! Только сегодня я понял, что строил дом без фундамента. Если бы я сейчас начинал, все было бы по-другому. Нет, Валентин Антонович умница, что ни говори. Я его уважаю.

– Я тоже, - подтвердила Маша.

– Валентин Антонович положил меня на лопатки. Позор!..

– Слушай, Юрий, когда что-то делаешь, иногда и ошибешься.

– Да-да конечно, - рассеянно ответил Усков.

А Ирина Федотовна слушала их разговор и с невольной обидой думала, что Маша даже не спросит, откуда взялись котлеты.

Ее так и подмывало рассказать, как утром она обнаружила в чемодане белые брюки Кирилла Петровича и на рынке продала за полцены первому встречному. Так получились котлеты. В теории Ирина Федотовна была практична, она мысленно распределила котлеты на три дня.

"Теперь осталось на два", - высчитывала она.

– Мамочка, можно еще?
– спросила Маша.

"В конце концов, котлет могло вовсе не быть, если бы я оставила брюки в Москве", - рассудила Ирина Федотовна.

Накормив Ускова, она почувствовала к нему расположение: симпатичный студент!

Ирина Федотовна развеселилась и принялась рассказывать Ускову о том, как у нее сначала не ладилось в госпитале: однажды главный врач раскричался за перепутанные градусники, хотел даже уволить, она места не находила от срама, но теперь все вошло в норму.

– Видишь, - многозначительно заметила Маша Ускову, - бывает.

Да, теперь Усков это знал.

Он уходил от Строговых, когда солнце опустилось за горизонт, в арыках утихла вода, лужи на мостовой затягивал тонкий ледок; после горячего синего дня наступала холодная ночь. "Каждый день приносит опыт, рассуждал Юрий сам с собой, - но сегодняшний стоит года. Я даже не помню, когда он начался".

"Вы думаете, мы строим нашу культуру на голом месте?
– обращался он к воображаемому оппоненту, прыгая через арык.
– Нет, в том-то и суть нашей культуры, что она берет все лучшее в прошлом, а устремлена в будущее. Туда..." Усков не заметил, что оспаривает собственные выводы из утреннего своего доклада.

"А славные Строговы!
– вспомнил он, подходя уже ночью к дому. Вообще есть хорошие люди.
– И - работать, работать, работать!"

Глава 13

В апреле, едва сошла вода, зацвели яблони и абрикосы.

Широкоскулые коричневые мальчишки с узкими глазами продавали на перекрестках лиловые фиалки и тюльпаны с гор. Горы потемнели, лишь на вершинах их лежал снег.

Наступило лето сорок второго года. В домах не выключали радио. Установленные на площадях громкоговорители по нескольку раз в день извещали о положении на фронтах. Сводки были лаконичны и беспощадно правдивы. Люди слушали молча.

Ежедневно на фронт отправлялись эшелоны с орудиями, боеприпасами, хлебом. С рассветом в парке имени Горького начинались военные учения. Время от времени на улицах раздавались торжественные звуки оркестра. Шли бойцы с вещевыми мешками, шинелями через плечо, свернутыми валиком, с блестящими на солнце котелками.

Толпа провожала бойцов до вокзала.

Для студентов началась страдная пора - экзаменационная сессия.

Приезжим приходилось туго: жара усиливалась. Весь день в небе висел раскаленный шар солнца. Трава желтела и сохла. Слабо звенели ручейки на дне арыков. Студенты спасались от зноя в институтских аудиториях с теневой стороны, собирались кучками и готовились к экзаменам. Читали в одиночку и вместе, дочитывались до изнеможения и уж не спорили, не обсуждали прочитанное, а просто старались запомнить побольше, побыстрее и завидовали тем, кто успел одолеть за день лишних двадцать или тридцать страниц.

Дорофеева, с запавшими глазами, монотонно читала вслух. Когда она прерывала чтение, сам собой возникал разговор. Он начинался обычно с вопроса: "А что нынче в сводке?"

Все знали сегодняшнюю сводку, но кто-нибудь вынимал из портфеля газету. Если случался фельетон Эренбурга, Алексея Толстого, стихи Симонова или новые главы из Василия Теркина, беседа затягивалась.

– Я уверен, - говорил Усков, разглаживая прочитанную газету и убирая в портфель, - готовится грандиозная битва. Помните, что было под Москвой? Это лето многое решит. Может быть, все.

Ася спрыгнула с подоконника, отряхивая светлое платье.

– Больше нет сил зубрить. Все равно достанется знакомый вопрос. Мне на экзаменах везет.

Она ушла.

– У нее никого нет на фронте, - сказала Дорофеева.

– Какое это имеет значение?
– вспыхнул, как порох, Усков.
– Я не понимаю... Почему ты так односторонне смотришь на вещи? Ты считаешь, что только через личное горе можно понять общее?

– Нет, нет, - торопливо ответила Дорофеева, понимая, чем он задет. Я так не считаю.