— Павел, ты опять ларингофон криво надел? Я тебя, даже сквозь наушники, как по громкой слышу! — взрывается Батя, чуть повернув голову.

— Да? — Павел машинально поправляет датчик. — А, чёрт!.. Опять сполз. Сейчас поправлю!

Он сдвигает ларингофон обратно на гортань. Прижимает его поплотнее и повторяет свой вызов.

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Расчётное время подхода — 05:15! Высота две тысячи пятьсот метров! Курс двести шестьдесят. Сообщите состояние взлётно-посадочной полосы, метеоусловия и включите светосигнальное оборудование. Приём!

Его голос звучит тише, но, достаточно слышно для того, чтобы я, сидя в паре метров от Павла, мог всё услышать, впрочем, как и Зорин и Кимчи.

— Ну?! — не выдерживает Батя.

— Ничего! — кричит ему Павел.

— Продолжай их вызывать! Идём на снижение! Потом доложи на базу, что у нас продолжается сильное обледенение! Быстро теряем высоту!

— Принял! — выкрикивает Павел, и громко продолжает, уже не обращая внимания на вновь съехавший с места датчик ларингофона.

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Расчётное время подхода — 05:15! Приём!

Самолёт уже не дрожит. Он, будто стонет, вместе с металлом, который, того гляди, треснет, и начнётся разгерметизация!

Движки надсадно воют, работая на пределе своих возможностей.

Под нами сплошная ледяная пустыня. В конце апреля начинается полярная ночь. Если мы сейчас грохнемся, то нас уже не найдут, разве только организуют поисковую экспедицию уже в сентябре, когда этот мир очистится от тьмы, но нам-то будет уже всё равно.

Я гоню эти мысли прочь и только слышу, как радист снова и снова повторяет, как мантру:

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Приём!

Но ответа нет. Радиоэфир хранит могильную тишину, будто снаружи остались лишь одни мертвецы…

Глава 2. Бросок в преисподнюю

— «Восточная»! «Восточная»! Я — борт 41707! Приём! — надрывается Павел.

Голос у него хриплый, будто вести рашпилем по металлу.

— Ааа!.. Чёрт!..

Радист снова поправляет ларингофон на шее. Тот, после очередной сильной тряски, видимо, опять, сполз чуть вбок.

Павел вздыхает. Отстегивает ларингофон и, вместо него, берёт ручной микрофон, закреплённый на кронштейне рядом с пультом радиста с кнопками переключения режимов управления.

— Внимание! Внимание! — говорит он микрофон, нажав на тангенту. Проверка связи! Раз! Два! Три!

— Слышу тебя отлично! — кидает ему Батя. — Что с ларингофоном?

— Ремешок ослабел. Датчик болтается! — поясняет ему Павел, не отпуская тангенту. — Он половину слов глотает, а половину в эфир не отдаёт. Пока буду работать на микрофоне!

— Лады! — кивает ему Батя. — Продолжай!

— Мы находимся на высоте две тысячи триста метров! Идём на снижение! Приём! — повторяет радист.

Я, будто сам нахожусь в кабине рядом с пилотами. Сижу между ними на переносном «табурете», вместо бортмеханика, и пропускаю через себя весь этот разговор.

Чтобы ещё лучше слышать и видеть, что происходит в кабине пилотов, штурманской и радиорубке, я нагибаюсь вперёд и опираюсь руками на колени.

Самолёт заметно подрагивает.

Его пробивает, такая мелкая и противная вибрация, как от работы бормашины дантиста. И у меня, от этого, сразу начинают ныть зубы.

Я вижу, как Павел колдует над радиостанцией.

Он пробегает пальцами в перчатках по регуляторам массивного корпуса Р 805 «РСБ 5» — коротковолнового радиопередатчика.

Рядом мерцают тусклые зелёные огоньки индикаторов блоков остального оборудования, напичканного в коморку радиста так плотно, что, как говорится: «там карандаш некуда просунуть». А на самой приборной панели, практически, застыв на месте, едва подрагивает стрелка вольтметра.

И это — хорошо.

Питание держит норму, несмотря на перепады напряжения в бортовой сети из-за перегрузки генераторов.

Замечаю, что радист, ещё раз проверил положение тумблеров радиопередатчика. Так, на всякий случай. Убедился, что он выбрал КВ-диапазон, и бросил взгляд на указатель выпускной антенны.

Этот — почти 150-метровый тросик со свинцовой «грушей» на конце, вытянут из-под фюзеляжа самолёта, и болтается вслед за нами, как маркитанская лодка. Если на нём тоже нарастёт лёд, то связь может накрыться медным тазом. А это — хреново.