Он был плотным, на редкость крепко сбитым мужчиной, метр восемьдесят пять ростом, с соломенными шевелюрой и бровями, плоским красным лицом, которое не брал никакой загар, и ясными голубыми глазами, не мутневшими при принятии любых доз виски. Буллен бросил взгляд на причал, на трюм, потом на меня — все с тем же беспричинным неодобрением.

— Как идут дела мистер? — угрюмо поинтересовался он. — Без помощи мисс Бересфорд уже не справляетесь?

Когда капитан пребывал в дурном расположении духа, то называл меня не иначе как «мистер». В среднем настроении было принято обращение «старпом», а при хорошем настроении, которое, честно говоря, редко бывало у капитана, я неизменно именовался «Джонни-малыш». Я пропустил мимо ушей намек на мою некомпетентность. На следующий день он поворчит и сам признается, что был неправ. Всегда так бывало.

— Не слишком плохо, сэр. Небольшая заминка на берегу, — я кивнул в сторону грузчиков, тщетно пытавшихся зацепить стропами огромный контейнер, три на три метра в сечении и метров девять в длину. — Мне кажется, докеры Карраччо [1] не очень-то привыкли справляться с такими грузами.

Некоторое время Буллен следил за грузчиками на причале.

— С такой сноровкой и телегу толком не загрузишь, — подвел он, наконец, безрадостный итог. — К шести вы управитесь, мистер?

Песчаную отмель у входа в гавань мы могли пройти только при высокой воде, а прилив начнется в пять часов, в противном случае пришлось бы ожидать еще десять часов.

— Думаю, да, сэр, — и чтобы отвлечь его от неприятностей, я перевел разговор на другую тему: — Что в этих контейнерах? Автомобили?

— Автомобили? Вы с ума сошли? — он скользнул взглядом по беспорядочному скоплению белых домишек города, по крутым темно-зеленым склонам обступавших его холмов. — Да в этой дыре клетку для кроликов на экспорт не смогут сделать, не то что автомобиль. Оборудование. Так по накладным значится. Генераторы, электромоторы, холодильники, кондиционеры. Все в Нью-Йорк.

— Не хотите ли вы сказать, — деликатно уточнил я, — что правительство национализировав американские сахарные заводы теперь демонтирует и продает оборудование этих заводов обратно американцам? Вот такое неприкрытое воровство?

— Воровством называется акт индивидуального незаконного присвоения чужой собственности, — мрачно отчеканил Буллен. — Когда мошенничеством в крупных масштабах занимается правительство, это называется экономикой. Я не сомневаюсь, что все это будет совершенно законно, но от этого я все равно не перестаю чувствовать себя контрабандистом. Но если мы этого не сделаем, это сделает кто-нибудь другой. Да и стоимость перевозки в два раза выше обычной.

— Должно быть, у них неважно с деньгами?

— А вы как думаете? — проворчал Буллен. — Никто не знает, сколько человек погибло в столице и десятке других городов во время голодных бунтов во вторник. Власти Ямайки исчисляют это число сотнями. С тех пор как они выдворили большинство иностранцев и закрыли или национализировали почти все иностранные предприятия, дела у них идут неважно. Так что в казне у них хоть шаром покати.

Буллен отвернулся и устремил взор на гавань. Он стоял, опершись тяжелыми руками на фальшборт, неестественно прямо, будто только что проглотил аршин. Я тут же уловил, в чем дело. После трех лет совместного плавания это было совсем не сложно. Ему нужно было что-то сказать, выпустить из себя некоторое количество распиравшего его пара, и не было для этой цели лучшей отдушины, нежели испытанный, надежный предохранительный клапан в лице старшего помощника Картера. Но дернуть за веревочку клапана следовало собеседнику капитана. Самолюбие не позволяло ему начать разряжаться по собственной инициативе. Догадаться о том, что его мучило, не составляло труда, и я решился:

— Как с теми радиограммами, что мы слали в Лондон? Ответ пришел? — Тон непринужденный, слегка легкомысленный.

— Десять минут назад, — он повернулся лениво, будто я напомнил ему о том деле, которое уже вылетело у него из головы, но багровый оттенок лица его выдавал. — Они отшили меня, мистер, вот что они сделали. Меня отшили. Моя собственная компания. И министерство транспорта. Распорядились забыть об этом, сообщили, что мои протесты выходят за всякие рамки, предупредили о возможных последствиях отказа от сотрудничества с соответствующими властями. Какие там еще, к черту, соответствующие власти? Меня! Моя собственная компания! Тридцать пять лет я проплавал на кораблях «Голубой почты», а теперь…

Кулаки у него сжались. Его душил гнев. Повисла зловещая тишина.

— Не иначе, на них кто-то нажал, — пробормотал я.

— Конечно, мистер, конечно, — голубые глаза стали совсем ледяными, он сжал фальшборт с такой силой, что побелели пальцы. Буллен пользовался таким авторитетом в компании, что даже члены совета директоров ходили перед ним на цыпочках. Пусть это преувеличение, но, во всяком случае, с ним как с мальчиком на побегушках не обращались. — Если мне когда-нибудь доведется добраться до этого доктора Слингсби Кэролайна, я сверну ему его проклятую шею, — закончил он почти нежно.

Капитан Буллен мечтал добраться до персоны со странным именем Слингсби Кэролайн. Аналогичное стремление было у десятков тысяч американских полицейских, американских военнослужащих и агентов ФБР, включившихся в настоящую охоту за упомянутым доктором. Та же мысль владела миллионами обывателей, облизывавшихся на жирный кусок в пятьдесят тысяч долларов за сообщение сведений, способствующих его поимке. Но заинтересованность капитана Буллена и команды «Кампари» была особой: пропавший человек был главным виновником всех наших теперешних неприятностей.