– Ты правда веришь, что в этом есть смысл?

Я оглядел нашу каменную тюрьму, подавив приступ паники.

– Не знаю, но все равно попробую.

Некоторое время мы лежали молча в давящей тишине каменной гробницы. Сквозь крошечное отверстие, ведущее во внешний мир, еще проникал дневной свет.

– Когда началась боль?

После долгого молчания его голос показался мне каким-то бесплотным.

– В этот раз или в первый?

– В оба.

– После того, как обрушились камни. И я не знаю.

Я солгал, но отвечать «после того, как твой брат приложил меня лицом о дорогу», казалось не слишком разумно. Под тонкой корочкой дружеских тем все было слишком болезненное, чтобы рисковать.

Гидеон издал хорошо знакомый мне звук, похожий на щелчок языком и втягивание воздуха. Он понял, что я лгу, но не стал переспрашивать.

Глубокое дыхание потихоньку сделало боль переносимой, и я осторожно сел.

– Хотел бы я знать, что это было, – пробормотал я, чувствуя изнеможение при одном только взгляде на гору камней, которую еще предстояло разобрать.

Гидеон пошевелился рядом, и у моих губ появился бурдюк с водой.

– Попей, станет легче.

Он не бросился за ножом, но был бледен и выглядел измученным, рука с бурдюком дрожала. Я вытащил пробку и смочил губы, пока Гидеон разглядывал содержимое мешка.

– Наверное, стоит что-нибудь съесть. – Он вытащил толстую лепешку из жареного риса. – Вот, держи.

Я взял ее, наблюдая за Гидеоном. На первый взгляд он не изменился по сравнению с человеком, которого я в последний раз видел на троне в Мейляне, но в его позе появилось что-то хрупкое, неуверенное и скованное. Он тоже посмотрел на меня, и взгляд глубоко запавших глаз был ясным.

– Я съем, если ты тоже поешь, – сказал я, кивая на лепешку. – Иначе я могу подождать.

Он знал меня достаточно, чтобы не сомневаться в моем упрямстве или в том, что я использую его заботу против него, если придется.

– Ладно. – Он вынул из мешка еще одну рисовую лепешку и приветственно поднял ее вверх. – Да хранят нас боги.

Вряд ли это было возможно так далеко от дома, но я предпочел промолчать и просто смотрел, как он ест. Рис оказался сладковатым, и каждый кусок стал испытанием для моей челюсти, вынуждая есть так же медленно, как Гидеон. Но я все же утолил голод, и, закончив с едой, мы сделали по глотку воды и улеглись на земляном склоне. Я хотел копать дальше, но Гидеон выглядел так, будто рухнет замертво, если не отдохнет.

– Помнишь, как ты бросил целую горсть перечных орехов в котелок с тушеным мясом? – спросил я, пытаясь вызвать у него хорошие воспоминания.

Однажды зимой мы выслеживали стадо оленей под руководством Экки, старого следопыта Первых Клинков. Это была не столько охота, сколько тренировка новых седельных мальчишек и девчонок. Гидеон должен был помогать, и в первый вечер ему поручили командовать приготовлением ужина.

Гидеон тихо усмехнулся.

– Хорошая была еда, очистительная.

– Очистительная! Да у меня несколько часов текло из носа. А Ламх плакал.

– Весьма очистительная.

Я затрясся от смеха, прорвавшегося сквозь горе и страх, и не мог остановиться.

– Вот ты смеешься, – обиженно заметил Гидеон, – а Экка тогда назвал блюдо замечательным, помнишь?

– И с таким честным лицом.

– Он тоже плакал.

Пока он жевал, слезы беззвучно текли из его глаз. А теперь они текли из моих, пока я смеялся, зная, что за радостью таится глубокая печаль обо всем, что мы потеряли. Смех Гидеона был тихим и вымученным, похожим на вздох.

– Он больше не подпускал меня к специям, отдал их одному из седельных мальчишек, – сказал он.

А я все смеялся, не в силах остановиться, но думал о Джуте, Ийе и Фесселе, которые готовили для нас, потому что Клинки не готовят себе еду. Я так много хотел сказать, обсудить. В былые времена мы вели глубокомысленные беседы о наших устоях, богах и планах гурта, но теперь это было небезопасно. Воспоминания – вот и все, что у нас осталось.

– Помню, я подумал, как перепугаются повара, – сказал я. – Но Экка сказал им, что еда восхитительная. Тихум фыркнул, помнишь? Не знаю, как ты смог сохранить такое невинное лицо.

Гидеон не ответил, и я повернул голову. Его глаза были закрыты, но он приоткрыл тяжелые веки и сонно улыбнулся. Если не обращать внимания на окровавленный кушак на шее, бледное, осунувшееся лицо и темные круги под глазами, он мог бы быть прежним Гидеоном, с которым мы по ночам лежали под звездным небом и говорили обо всем и ни о чем. Возможно, если я продолжу говорить, он уснет.

– Смешно, но однажды я попробовал еще раз, когда у меня был заложен нос, – сказал я. – Не помню, чтобы я тебе когда-нибудь рассказывал. К тому времени мы… кажется, немного отдалились друг от друга. Как бы там ни было, я положил целую щепотку в тарелку супа и могу с уверенностью сказать, что он прочистил мне нос на несколько часов. Хотя я делал такое всего один раз. Не знаю, доводилось ли тебе когда-нибудь потереть глаза после того, как трогал перечный орех, но это… незабываемо.