«Так что многое в производстве виски – чудесное совпадение, – говорит Кинсман. – И особенно – дуб». То же дерево, что превращало шкуру животных в кожу, преобразовывало резкий как молния самогон в россыпь падающих звезд, в сладостную комету, летящую прямиком в мозг, – при этом волшебным образом не слишком губительную для головы. Вот в чем дело: если обжечь внутренности бочки, получится два основных слоя дерева – обжаренный и обугленный. Когда я спрашиваю Кинсмана, в чем между ними разница, он все так же терпеливо объясняет: «Это как разница между обжариванием чего-либо и, как бы сказать…»

«Обугливанием. Извините».

Обжаренный слой дополняет напиток. По словам Кинсмана, он похож на чайный пакетик, через который проступают все замечательные свойства дерева: цвет и вкус, мягкие сахарные составляющие. Это желанные конгенеры. «Изменяя обжаренный слой, мы можем повлиять на конечный вкус».

Слой нагара, наоборот, впитывает все лишнее. Кинсман сравнивает его с застежкой-липучкой, «на которой есть крохотные крючки, которые вцепляются в нежелательные конгенеры – тяжелые соединения серы и некоторые более кислотные, резкие, летучие компоненты». Таким образом во время обжига внутри дубовой бочки создаются особые условия, при которых напиток становится одновременно чище и сложнее – без лишних примесей, но с более насыщенным вкусом.

«При должном обращении, – продолжает Кинсман, – бочка будет отдавать свои свойства до тех пор, пока не истощится полностью». Возвращаясь к его запутанной, но точной метафоре, крючки на липучке износятся, а чайные пакетики потеряют вкус. «В таких случаях бочонок виски, выдерживавшийся десять лет, будет иметь вкус молодого напитка. От виски вы ожидаете совсем иного. К тому же от такого напитка может разболеться голова».

«Разболеться голова?»

«Вполне возможно…» – Кинсман, кажется, только сейчас вспомнил о моей странной одержимости этой темой. Он подносит стакан с Glenfiddich Solera к свече, и пламя мерцает сквозь янтарную жидкость. «Цвет может сказать о многом. Но может и наврать. Если на цвет повлияло дерево, тогда темный оттенок может указывать на более выдержанный и отфильтрованный напиток – а значит, то правило о чистоте светлых и темных напитков выворачивается наизнанку. Но если цвет виски вызван искусственными добавками типа карамели, то вы можете попасть впросак. Бывает, что я пью молодой виски и на следующий день чувствую себя отвратно. А бывает, выпьешь невероятное количество – конечно, не стоит этим хвастаться, но все же, – так вот, иногда выпьешь ужасно, ужасно много действительно качественного виски и просыпаешься как ни в чем не бывало».

Похоже, в этом что-то есть. В конце концов, я обычно (вернее, никогда) не могу себе позволить настолько первоклассный алкоголь в настолько больших количествах. Здесь же, в Спейсайде, все утра проходят относительно безболезненно. Какое это было бы восхитительное, волшебное сочетание древней эстетики, аскезы и анархии, если бы самые сладостные и самые неуловимые, даже случайные нотки, придающие приятный запах и вкус напитку, еще и спасали бы наши головы от похмелья.

«Думаю, так наши чувства и работают, – соглашается Кинсман, любуясь жидкостью в своем бокале, – нас отталкивают вещи, которые могут навредить, и притягивают безопасные».

«Постучите по дереву!» – говорю я, поеживаясь от собственной остроты. Прежде чем сделать еще глоток, мы чокаемся, и мой собеседник напоминает, откуда взялась эта традиция – или, по крайней мере, откуда она могла бы взяться. Одно из объяснений такое: давным-давно, когда народ садился выпить, первым делом сталкивали кубки, чтобы их содержимое перемешалось, – дружеская мера предосторожности, чтобы не волноваться о яде в своем напитке.

Другая, более поэтичная версия гласит, будто выпивка задействует четыре чувства: взгляд на напиток в бокале, его прикосновение к губам и, конечно, обоняние и вкус. А пятое чувство – слух – услаждается звоном, нередко таким музыкальным, ваших бокалов.

«Знаете, что я больше всего люблю в этом всем?» – спрашивает Кинсман.

Понятия не имею.

«То, как напиток продолжает меняться, даже попадая вам в стакан. Мы прилагаем все усилия, чтобы создать продукт с предсказуемым вкусом, и все же он всегда немного иной из-за бесконечных деталей: вашего настроения, сопутствующей еды, атмосферы, компании. Всегда находится что-то, что невозможно предусмотреть».

Из уст кого-то другого такие рассуждения звучали бы слишком надуманно. Но работа этого человека – пожалуй больше, чем любая другая, – требует целиком и полностью осознавать свои ощущения. Он творит цвет, текстуру, запах и вкус. Он пробует свое творение и растолковывает миллионам людей, что налито в их бокалы.

И все же Кинсман, создатель самого популярного односолодового виски в мире – продукта, известного своим постоянством, – утверждает, что больше всего любит в нем именно непредсказуемость. Это не только размытость и индивидуальность первого глотка, но и разнообразие вариантов развития после сотни таких глотков. «А вы? – Он указывает на мой бокал. – Как вам на вкус?»

Я вдыхаю запах и делаю еще глоток. «Виски хорош». Стараюсь усерднее и выдаю: «Мед, апельсин, скрипки…» Но затем я понимаю, что, возможно, «мед» всплыл из рекламных текстов Glenfiddich, которые, разумеется, писал сам Кинсман. Я даже не уверен, что вкладываю в слово «апельсин» – вкус фрукта или его цвет; комнату освещают дрожащие оранжевые огни свеч. И сейчас я заметил, что женщина в углу играет на скрипке. Так что, может быть, у меня не синестезия, а всего-навсего удручающий бардак в голове, и я не способен различить (не говоря уже о том, чтобы осознать), что в ней происходит.

Мозг Кинсмана, напротив, за годы сосредоточенных дегустаций создал десятки тысяч нейронных путей, которые связывают все отделы и позволяют ему не только мгновенно узнавать оттенки каждого аромата, не прибегая к словам, но и находить в них что-то новое, что он пытается выразить понятным языком.

Он поднимает бокал к носу и думает что-то вроде: «Сладость… воск – как если открываешь пакет с виноградом, и еще те самые конфеты, которые я впервые попробовал в шесть лет у бабушки». А теперь нечто, чего он не замечал ранее, хотя пил и производил Solera годами, – будто волшебник, изумленный собственным волшебством: «Лакрица, с дымом и… паром; запах дождя на раскаленной мостовой».