12

Добраться до Арчеладзе было не просто: он не включал домашнего телефона, а разговаривать с ним по служебному, через секретаря, Мамонт опасался. Пришлось написать записку и просить омоновца, дежурившего у ворот, опустить в почтовый ящик. Поздно вечером, в назначенный час, Мамонт остановился неподалеку от дома и позвонил по радиотелефону. Записка с обещанной важной информацией сработала - полковник снял трубку.
– С вами говорит Александр Алексеевич Русинов,- представился Мамонт.- Вы меня хорошо слышите?
– Да, говорите,- отозвался Арчеладзе.
– Хочу вам предложить услугу, взамен на соответствующую с вашей стороны,он никак не мог привыкнуть к эху в трубке радиотелефона - все казалось, говорит в какую-то вселенскую пустоту.
– Суть вашего предложения?
– деловым тоном спросил полковник.
– Я могу организовать вам встречу с человеком, которого вы так разыскиваете,- сказал Мамонт.- Имею в виду владельца вишневого "Москвича". Готов быть посредником.
– Не могу говорить об этом по телефону,- сделав долгую паузу, промолвил Арчеладзе изменившимся голосом.- Нам необходимо встретиться.
– Нет!
– мгновенно ответил Мамонт.- Мне известно, что вы в определенной степени коварный человек, поэтому встреч не будет. Все по телефону.
– О каком коварстве вы говорите?- будто бы изумился полковник.- Бог с вами!
– Вы задержали моего компаньона Носырева для установления личности, а у него паспорт был.
– Понимаю, в оплату вашей услуги я должен освободить компаньона?
– Эдуард Никанорович, я даже благодарен вам, что избавили меня от этого сумасшедшего,- усмехнулся Мамонт.- Пусть он у вас сидит и морочит вам голову. Я от него устал.
– Что же вы хотите?
– Ваши люди два дня назад совершили налет на фирму "Валькирия". Захватили некоторые документы, материалы, дискеты компьютеров. Так вот за мою услугу я требую все это передать мне. Он выдал себя тем, что сделал слишком долгую паузу, прежде чем ответить. Попадание было в десятку: полковник не ожидал, что об этом секретном пленэре известно какому-то Русинову: - Откуда у вас такая информация?
– Секрет фирмы, Эдуард Никанорович,- отозвался Мамонт.- Об этом знаю пока я один, но некоторые шведские и американские газеты с удовольствием заплатят мне за эти сведения. Думаю, до такого дело не дойдет. Вам нет смысла скупиться: захваченные материалы вам ничего не дадут, а я старый работник Института и, знаете, очень ревностно отношусь к этой фирме.
– Нам нужно встретиться, назовите время и место,- потребовал полковник. Мамонт понял, что у Арчеладзе возникли закономерные подозрения и он хочет проверить, не одно ли это лицо- Русинов и владелец вишневого "Москвича".
– Извините, Эдуард Никанорович, я не хочу лежать в своем подъезде с перерезанным горлом,- ответил он.- Сразу после встречи.
– Вы на что намекаете?- В его тоне послышалось возмущение.
– Да, вы правы, я говорю о человеке по фамилии Молодцов,- подтвердил Мамонт.- Это мой знакомый, я многих знал из Третьего спецотдела. Институт всегда сдавал им найденные драгоценности. Мне известно, вы не убивали старика, но все, кто с вами встречается, долго потом не живут. Знаете, я суеверный.
– Мне нужно подумать,- сказал полковник.- Дайте мне ваш телефон, я перезвоню.
– Телефон я дать не могу, но двадцать минут на размышления,- пожалуйста.
– Да, простите...- он забыл имя Русинова- тот подсказал.- Александр Алексеевич, что вас связывает с этим... вишневым "Москвичом"?
– Некоторые взаимные интересы,- мгновенно ответил Мамонт.- Думаю, после встречи с ним они появятся и у вас. Подробности после вашего принципиального согласия на обмен услугами. Итак, я перезвоню вам через двадцать минут.
– Погодите... Я согласен,- заторопился полковник.- Диктуйте условия.
– Условия следующие: вы не привлекаете никаких третьих лиц, все делаете сами,- продиктовал Мамонт.- В двухстах метрах от вашего дома в сторону Садового кольца будет стоять автомобиль "Жигули" темно-синего цвета, номер 54-53. Правая задняя дверца будет открыта. Приближаться желательно пешком. Все материалы положите в целлофановый пакет, оставьте в машине и уходите. После проверки подлинности материалов я вам позвоню - Сколько времени у вас уйдет на проверку?
– Я хорошо знаю, какие там могут быть материалы, поэтому около двух часов, не больше.
– Далее...
– Далее, к вашему дому подъедет человек интересующего вас владельца вишневого "Москвича",- объяснил Мамонт.- На сей раз он будет на зеленой машине той же марки. Вас привезут на встречу.
– Вы понимаете, что я рискую...
– Не более, чем я. За вами целый карательный аппарат.
– Мне нужны гарантии безопасности,- потребовал Арчеладзе.- Однажды из вишневого "Москвича" мне забросили гранату в машину.
– Не заряженную, Эдуард Никанорович.
– В любом случае это элемент агрессивности.
– Хорошо, даю вам слово благородного человека,- сказал Мамонт.- Этого вам достаточно?
– Да,- согласился полковник.- Но я должен увидеть ваше лицо, чтобы поверить в это слово.
– Мне это нравится,- сухо ответил Мамонт.- Добро, я буду в "Жигулях" и лично возьму у вас материалы. Этого достаточно?
– Достаточно.
– Итак, я жду!
– Мамонт отключил телефон. Было ясно, что Арчеладзе остался в глубоких сомнениях, которые будут только нарастать. Впрочем, Мамонт на иное и не рассчитывал, предполагая, что полковник попытается продиктовать свои условия, перехватить инициативу. Но отказаться от встречи не сможет в любом случае. Мамонт подогнал "Жигули" в условленное место, оставил открытыми все дверцы, а сам ушел на противоположную сторону улицы и встал в тень за углом. Отсюда хорошо просматривалось все пространство до дома Арчеладзе. Мамонт специально выбрал позднее время, когда нет проезжающих машин и очень мало прохожих: всякая слежка немедленно обнаружится. Затемненные стекла "Жигулей" не позволяли увидеть человека в салоне, но горящие подфарники и светящаяся приборная панель создавали полное впечатление, что в машине кто-то есть. Полковник задерживался. Мамонт стоял уже минут двадцать пять. Радиотелефон был с собой, можно было позвонить и поторопить его, но эта задержка означала одно - Арчеладзе решил переиграть Мамонта и, по всей вероятности, готовился его захватить. Не понравилось, что мимо машины по тротуару прошли два милиционера, и один, удалившись, передал что-то по рации. Москва была наводнена милицией и ОМОНом; они расхаживали всюду, обвешанные оружием, в бронежилетах,- эти гуляли налегке, с одними дубинками. Они завернули за угол, в переулок, и больше не показывались. Спустя минут десять из этого переулка выполз "КамАЗ" с прицепом и перекрыл улицу, остановившись посредине. В этот же момент к машине бросились двое в гражданском, рывком открыли обе задние дверцы и скрылись в салоне. Мамонт прижался к стене и на всякий случай наметил себе путь к отступлению- через двор этого дома можно было выйти к магазину на смежной улице, а там рядом метро и есть еще народ. Эти двое пробыли в машине минуты две, затем так же стремительно выскочили из нее и скорым шагом направились к дому Арчеладзе. Мамонт снял трубку радиотелефона и набрал номер. Полковник отозвался после шестого звонка. Голос был недовольный, скорее всего, он не ожидал, что это Мамонт.
– Да, слушаю!
– Я был не прав, Эдуард Никанорович,- проговорил Мамонт.- Вы не просто коварный, вы просто вероломный человек. Если хотите, чтобы я еще разговаривал с вами, немедленно уберите своих людей.
– Хорошо,- не сразу согласился Арчеладзе.- Это была действительно глупость.
– Материалы положите в машину,- продиктовал он.- Только, пожалуйста, не вкладывайте туда бомбу или яд. Это будет еще одна, но последняя ваша глупость. Машину заприте на фиксаторы и сразу уходите. Остальные условия прежние. Теперь он был согласен на все, хотя Мамонт не исключал новой гадости. Через несколько минут "КамАЗ" освободил дорогу, но это еще ничего не значило- мог затаиться где-нибудь за перекрестком и перерезать улицу в нужный момент. Проверить же, ушли или нет люди, вообще было невозможно. Полковник мог вынести и пакет с мусором... Двигаясь по дворам, Мамонт сделал круг и пересек улицу подальше от машиныпусто, никакого движения. В открытую сделал бросок к машине, заскочил в заднюю дверцу. Если заметили, то попытаются захватить в ловушку... Он достал пистолет, положил на сиденье. Время было уже около часа ночи, на улице ни души. Наконец под дальними фонарями у дома полковника замаячила фигура в темном плаще, в руке белел пакет. Человек приблизился к машине, огляделся и потянул заднюю дверцу.
– Входите, Эдуард Никанорович,- вежливо попросил Мамонт, держа пистолет в руке стволом вниз.- Вы же хотели взглянуть на меня. Пожалуйста. Он все равно ничего не рассмотрел в темном салоне, так, общие черты. Полковник медлил, видимо не ожидал, что в машине кто-то есть. Он поставил пакет. В тот же миг Мамонт схватил его за руку и рванул на себя. Арчеладзе упал животом на сиденье, ноги оставались на улице.
– Садитесь живее!
– приказал Мамонт.- Оружие? Дернул полу плаща - пистолет оказался в кармане, под правой рукой. Полковник сел, не сопротивляясь, позволил разоружить себя.
– Мы так не договаривались.
– А блокировать улицу договаривались?- Мамонт вытряс пакет на сиденье посыпались бумаги в хрустящей пленке, дискеты компьютеров, какие-то пластмассовые пеналы. Такого мусора он бы не нашел дома. На одном из бумажных пакетов Мамонт различил фирменную надпись по-латыни "Валькирия"...
– Придется немного прокатиться со мной,- предупредил Мамонт и перебрался на водительское место.- Не прыгайте на ходу, при вашем росте это опасно.
– Я снял людей, вам нечего опасаться,- сказал полковник.
– Если бы я поверил вам на слово, давно бы сидел вместе с Носыревым в ваших застенках,- спокойно проговорил Мамонт и выехал на осевую линию улицы.- Вы никогда не были заложником? Ну вот, минут пять побудете, пока не отъедем на безопасное расстояние.
– Вы на кого работаете?
– вдруг спросил Арчеладзе.
– Я лично работаю на себя,- отозвался Мамонт.
– А этот... "вишневый"?
– Спросите его при встрече сами,- посоветовал он.- Никто не знает, на кого он работает. Скорее всего, на будущее. Мамонт выехал на Садовое и остановил машину.
– Вы свободны, Эдуард Никанорович,- подал ему разряженный пистолет и отдельно, россыпью, патроны.- Ждите звонка. Если это не мусор- за вами приедет его человек. Только прошу вас, не делайте больше глупостей. Прежде чем ехать домой, Мамонт покружил по улицам, проверяя, нет ли "хвоста", затем тихо, без света подъехал к ворогам. И вдруг они открылись перед ним- Дара не спала, ожидая его во дворе. После танцев под листопадом у него язык не поворачивался называть ее "дорогая"... Мамонт сразу же поднялся в кабинет и включил компьютер. Из восемнадцати дискет он выбрал четыре- те, что больше всего интересовали Кристофера Фрича, и, как догадывался Мамонт, именно из-за них он согласился на все условия партнерства с "конкурентом". Полковник Арчеладзе еще не знал, какую услугу он сделал своему противнику - человеку из вишневого "Москвича", совершив налет на фирму "Валькирия" и захватив материалы. Впрочем, и сам Мамонт еще не мог оценить этой услуги, а воспринимал пока ее внешнюю суть: Интернационал после погрома вдруг стал податливым и мягким. Теперь следовало выяснить причину резкой смены отношения. А она заключалась в информации, заложенной в эти дискеты. Кристофер умолял вернуть хотя бы их, убеждая, что для деятельности "конкурента" они не представляют никакой ценности, ибо не содержат в себе ничего относительно поиска сокровищ. Все четыре дискеты оказались запертыми на "ключ", не зная которого невозможно было ничего из них вытащить. Он попробовал отыскать код, применяя общепринятые формы,- не удавалось даже приблизиться к открытию информации. Дара принесла кофе и молча остановилась за спиной.
– Позволь, милый, сделать это мне,- через несколько минут попросила она.Извини, но ты совершенно не умеешь работать на компьютере. Мамонт хотел сказать, что первые компьютеры в СССР появились у них в Институте и он считался когда-то отличным программистом, но промолчал и уступил место. Пальцы Дары забегали по кнопкам, а он пил кофе, следил за ними и явственно ощущал эти пальцы у своего виска- горячие и слегка дрожащие. Сила этой женщины заключалась в тонких, изящных руках и, пожалуй, в вишневых глазах, точнее, во взоре. Это была чудотворная сила и потому необъяснимая, неподвластная разуму. Минут за пять она нашла код, и на дисплее возник хаос каких-то малопонятных перекрещивающихся линий - то ли координатная сетка, то ли конструктивное решение поиска определенных точек. Дара "пролистала" несколько кадров - то же самое. Затем побежали ряды цифр с буквенным обозначением впереди, бесконечная череда! Похоже, какая-то зашифрованная информация. Потом цифры стали сочетаться с географическими названиями средней полосы России - города, поселки, какие-то определенные места, реки, озера. Все это казалось Мамонту знакомым, где-то уже виденным. Он попросил Дару вернуть координатную сетку, наугад взял шифр одной точки и отыскал по нему комментарий: "Красная Горка, РХ692437, РК126643, 006547ВД..." - Как ты думаешь, что это?
– спросил он.
– Не знаю,- призналась Дара.- Наверное, цифровая информация, какие-то величины... Надо поискать ключ!
– Некогда искать ключ,- проговорил Мамонт.- Кажется, я знаю, что это... Карта "перекрестка Путей".
– Что? Мамонт отер лицо руками и ощутил, как подрагивают пальцы.
– Мое открытие... Когда-то я составил такую карту и с ней пришел на Урал. На практике она оказалась бесполезной... Но помогла понять суть многих явлений. Я стал иначе мыслить, изменилась логика отношения ко многим вещам... Мне нужно срочно ехать... в музей забытых вещей.
– Я поеду с тобой,- вдруг заявила Дара.
– Нет, тебе нужно остаться здесь,- возразил он.- Сейчас съезди, пожалуйста, к дому Арчеладзе и привези его сюда. Он сам сядет в твою машину.
– Хорошо, дорогой,- проговорила она.- Но потом все равно должна поехать к Стратигу.
– Я хотел попросить тебя скопировать все эти материалы. Здесь очень много работы...
– С ней справится обыкновенная секретарша. Скажи Стратигу, он подберет тебе отличного делопроизводителя.
– Мне не нужно никаких секретарш! Когда есть ты...
– Ты не понял меня, милый,- печально вымолвила она.- Я должна уйти от тебя, но могу сделать это лишь с ведома Стратига.
– Уйти?
– насторожился Мамонт.- Почему ты должна уйти?
– Но ты же сказал, что справишься без меня!
– Я сказал, справлюсь без "постельной разведки"!
– грубо возразил он.
– А это значит, без меня,- проронила Дара. Он не ожидал, что успел так сильно привыкнуть и привязаться к ней. Никогда не приходила мысль, что жизнь под одной крышей - явление временное и скоро придется расстаться. Наверное, то же самое испытывал прежде Иван Сергеевич...
– Куда же ты пойдешь?
– осторожно спросил Мамонт.
– Мне дадут другой урок,- вздохнула она.- Вероятно, секретарем у какого-нибудь крупного чиновника, кото-рого Стратиг решит держать под контролем. Отвергнутой Даре и этого много...
– До меня ты служила Страге?
– Да, его звали Зелва... Это был мужественный гой, Страга Запада.
– Зелва?
– оживился Мамонт.- Я слышал о нем... Его же убили! Кажется, задушили струной от гитары...
– Это было ритуальное убийство,- объяснила Дара.- Но кощеи не были уверены, что Зелва- Страга Запада, и потому использовали аккорд, задушили сразу семь человек. Они мстили за какого-то кощея, погибшего на Урале.
– Его имя - Джонован Фрич,- сказал Мамонт.- Это отец этого... гиперсексуального наследника.
– Понимаю,- сдержанно проронила она.- Жаль, что ты не позволяешь исполнить мне свой урок! Я бы его исполнила...
– Нет!
– оборвал Мамонт.- И больше ни слова об этом! Дара дотронулась до его щеки, погладила пальцами висок,- он вдруг ощутил, что привычно ледяная рука ее стала горячей. Потребовалось усилие воли, чтобы остаться равнодушным к этому прикосновению...
– Хорошо, милый... С твоим словом вынужден считаться даже Стратиг, потому что ты избран Валькирией.- Дара отняла руку от его лица и закуталась в плед.- Скажи ему, и я уйду... Я не исполнила своего урока. Единственное, что смогла- поправила твой английский. Но не успела обучить португальскому языку, не посвятила в тайны его африканских наречий...
– Зачем мне португальский?
– недовольно спросил он.
– Но ты же будешь жить на Азорских островах!
– Почему?!
– Потому что следующим твоим уроком станет труд Страги Запада, вместо Зелвы,- грустно объяснила Дара.- Так думает Стратиг. Жаль, что мы там не встретимся...
– Я не хочу быть Страгой Запада!
– возмутился Мамонт, чувствуя волну какой-то безысходности.- Мне не нужны ни острова, ни язык!..
– Пожалуйста, милый, не говори Стратигу о том, что узнал это от меня,попросила Дара.- Я не должна тебя посвящать...
– Спасибо, что сказала. Теперь хоть знать буду, что мне уготовано...
– И прошу тебя, не противься ему. Ты все равно останешься Страгой, если не Запада, то Севера. Потому что недавно погиб Страга Севера, любимец Атенона.
– Я знаю... Но не хочу быть и Страгой Севера!
– Если бы Стратиг спрашивал наше желание!
– вздохнула и потупилась Дара.Может быть, тебе удастся убедить его... Я должна предупредить, милый. Стратиг не любит тех, кого избирают Валькирии. Поэтому он и задает урок на Западе или на Севере. Страги чаще всего гибнут в этих сторонах света. Но делает это не по злому умыслу! Не из желания отомстить за избрание. Все гораздо сложнее... Избранные Валькириями, даже если они были изгоями, единственные, кто вместе с избранием получают доступ к Весте, только им открывается Вещая Книга. И если они пройдут искушение золотом и Знанием, становятся Вещими гоями. Зелва прошел эти испытания...
– А Стратиг?
– Род Стратига - древний род гоев,- сказала Дара.- Из него вышли многие светлейшие князья. Свой титул он получил по наследству, но не был избран Валькирией... Будь с ним осторожен, милый.
– Я не отпускаю тебя,- заявил Мамонт.
– Но я не могу оставаться при тебе на роли служанки,- возразила она.- Я Дара! А ты пока не владеешь реальностью бытия и не вправе решать мою судьбу. Тем более изменять мой урок. Мир гоев существует лишь потому, что каждый строго выполняет свое предназначение и повинуется року.
– Ну что же, попрошу об этом Стратига!
– Боюсь, не поймет тебя Стратиг...
– Скажи, ты сама хочешь избавиться от "постельной разведки"?
– прямо спросил Мамонт.
– Говорят, когда-то Дары были воплощением целомудрия,- проговорила она мечтательно.- Это было в мире, где существовала гармония отношений мужчины и женщины. Кощеи разрушили ее, чтобы управлять миром изгоев. Стратиг вынужден задавать нам такие уроки, иначе невозможно держать под контролем действия кощеев. И нам приходится растрачивать на них бесценное сокровище - очарование Дары. Это единственное, перед чем они не могут устоять, и сами становятся управляемыми.
– Все равно я постараюсь убедить Стратига!
– упрямо заявил Мамонт.- Не хочу, чтобы твое очарование облагораживало тех, кто его недостоин. Она печально улыбнулась и дотронулась кончиками пальцев до его лба.
– Это речи пылкого юноши... Кто их будет слушать, милый? Стань холоднее льда, стань тверже булата, чтобы тебя услышал Стратиг... Если ты избавишь меня от урока, я навечно останусь с тобой. Дара прижалась к нему, и горячие ее губы коснулись шеи. Вмиг закружилась голова, и он полетел в "воздушную яму"... Чтобы остановить это падение, судорожной рукой он нащупал железный медальон на груди и сжал его в руке. Перед глазами возник образ Валькирии - летящие по воздуху космы, огромные и прекрасные глаза, в которых он увидел свое отражение...

Полковник вернулся домой, в пустую квартиру, и вместе с присутствием одиночества ощутил глухое недовольство собой. По дороге он проанализировал ситуацию и убедился, что пока ничего не проиграл, что основная схватка еще впереди. И даже если бы проиграл - реванш всегда удовлетворял его больше, чем обыкновенная победа. Повергнуть торжествующего противника - это особое удовольствие. Его смущал сам этот поединок с "вишневым". Ему начинало казаться, что он вторгается в некий мир, о существовании которого и не подозревал. И все приемы, все правила игры оказываются несостоятельными при одном лишь соприкосновении с этим миром. В Никарагуа, а потом и после этой командировки ему иногда снился один и тот же сон: сомосовцы наступают на его хижину, он же никак не может открыть огонь. Патроны отчего-то стали такими, что крошились в пальцах. Он с ужасом перебирал их, надеясь найти хорошие, рвал пачки - отовсюду сыпалась труха, напоминающая гнилое дерево. И тут его озарило, что патроны испортились от невыносимой жары, что они совершенно не годятся для жарких стран. Почему же об этом никто не подумал! И теперь придется погибать хрен знает за что и хрен знает где! Он просыпался в поту, но не от страха, а оттого, что в комнате было жарко... Тогда он вторгся в чужую страну, где, кроме изнуряющего зноя, были свои порядки и законы. Однако он был уверен, что в своем родном государстве патроны будут стрелять всегда. Общество соотечественников казалось простым и понятным, возможно, поэтому он и не любил его, ибо терял всякий интерес, когда не оставалось никакой пищи для мозгов. Логика поведения была настолько примитивна и известна, что ему, как сыщику контрразведки, приятнее было допрашивать агентов иностранных разведок, чем общаться со своими согражданами. Когда открыли границы и разрешили свободный выезд из СССР и когда толпы днями и ночами стояли в ожидании виз, он абсолютно спокойно определил, что бегут за рубеж такие, как он, и вовсе не от бедности или недовольства режимом. Эти люди пытались вырваться из примитивного общества, убежать от своей прямолинейной логики; они жаждали сложности, необычности, живительного интереса. "Гогия, ты памидоры любишь? Кушать - да, а так - нэт..." И потом, когда эти же люди начали осаждать российские посольства за рубежом, чтобы вернуться на Родину, полковник отнесся к этому также спокойно, ибо знал, что там, за кордоном, все еще более примитивно, неинтересно и бесстыдно просто. Он угадывал за "вишневым" какую-то необыкновенную силу. Вечная власть противоречия делала из него ненавистного противника и одновременно возбуждала чувство уважения. Иная логика мышления соперника давала ту самую пищу для ума. После встречи с Мамонтом полковник начал сомневаться, что "вишневый" работает на Комиссара. Это было бы слишком просто для человека, который блестяще проводит такие операции, как изъятие значка у Зямщица или его похищение. Работать на Комиссара соглашались люди другого плана - чаще всего неудачники, вечные капитаны или обманутые, как Капитолина. Однако при этом полковник чувствовал, что "вишневый"- не одиночка, вступивший в борьбу с мощным государственным аппаратом; за ним кто-то стоял, а он лишь олицетворял чью-то силу. Если даже всю болтовню парапсихолога поделить на "шестнадцать", его предупреждения и при этом имели значение. Полковник убедился в этом, когда из-под наблюдения исчез Кристофер Фрич. Фотографии наружной службы, как всегда, были плохого качества, но и на них можно было различить фигуру танцующей женщины в купальнике, затем она же, в плаще, рядом с Кристофером, а поодаль"Москвич". Неяркий свет стер краски, однако на крыле машины проблескивал вишневый отлив... С такой театральной авантюрностью и изяществом не работала ни одна разведка мира. Разумеется, это была организация, преследующая те же интересы, что и специальный отдел Арчеладзе. Он не жалел материалы, переданные посреднику,- встреча с "вишневым" была гораздо дороже. В конце концов это был его трофей, которым можно распоряжаться по собственному усмотрению. И, как полковник убедился, документы "Валькирии" требовались не только посреднику- бывшему руководителю одноименного проекта в Институте кладоискателей. Ими интересовался и сам "вишневый". Маловероятно, что он согласился на встречу лишь для того, чтобы некоему Русинову заполучить эти материалы, даже если их связывают какие-то отношения. Впрочем, и здесь нормальная, привычная логика мало что объясняла... Теперь, ожидая звонка от посредника, полковник опасался сделать еще какую-нибудь глупость, поддавшись жажде быстрой победы. Ему хотелось с кем-то обсудить сложившуюся ситуацию и собственное поведение на будущей встрече, но бывшие под руками Воробьев и Нигрей для этого не годились. К тому же полковник в них окончательно разочаровался после неудачной попытки захвата посредника, хотя они действовали грамотно, но в пределах общепринятой оперативной логики. Здесь же требовался совершенно другой взгляд. Поколебавшись, полковник решился и набрал домашний телефон "папы": он мог что-то посоветовать! Конечно, не очень хотелось вот так, кратко, посвящать его в курс дела, вываливать на него информацию, требующую спокойного и размеренного изучения, однако деваться было некуда. Пусть лучше пожурит отец родной, чем потерпеть провал на встрече с "вишневым"... У "папы" включился автоответчик. Полковник знал его хитрости и сообщил, что возникли срочные проблемы и нужно обсудить. Если "папа" был дома, то слышал и можно через несколько минут перезвонить еще раз. Однако второй звонок результата не дал: механический голос автоответчика говорил на двух языках... Арчеладзе знал образ жизни патрона - в ночное время он строго отдыхал, если не в своей квартире, значит, на даче. И это правило не мог изменить ни государственный переворот, ни всемирный потоп. Полковник снял трубку телефона спецсвязи, набрал три цифры - абонент был занят: "папа" с кем-то беседовал. Он любил это делать по ночам. По пустой Москве, если не стоять под светофорами, езды до его дачи было минут тридцать, не больше. В оба конца - час, поэтому можно уложиться: посредник просил два часа для проверки подлинности материалов. Пусть проверяет... Полковник оделся и вдруг увидел на вешалке эту дурацкую солдатскую форму, в которой ходили собирать опята. Куртка и брюки Капитолины висели здесь же, внизу стояли ее сапоги... Он словно натолкнулся на стеклянную перегородку. Сегодня вечером, после службы, Арчеладзе дождался Капитолину внизу, возле гардероба, помог надеть ей плащ.
– Мы поедем домой?
– спросил он. Она как-то холодновато посмотрела и ничего не сказала. Когда же вышли на улицу и полковник повлек ее к автомобильной стоянке, Капитолина остановилась, забросила сумку на плечо, глубоко засунула руки в карманы и как бы отстранилась от него.
– Почему ты не спросишь, кто был моим мужем?
– Это мне неинтересно,- сказал Арчеладзе.
– Мне придется самой сказать, чтобы тебе стало интересно,многозначительно проговорила Капитолина.- Так вот мой муж, бывший,- твой шеф.
– Ты говорила, шеф был твоим любовником,- напомнил он.
– Любовником был тот шеф, которого ты называешь Комиссаром,- пояснила она.- А мужем- тот, которого ты называешь "папой". Его будто ударили по лбу. Капитолина же повернулась и быстрым шагом пошла по тротуару. Через мгновение смешалась с прохожими и исчезла. Полковник никак не мог сопоставить, осмыслить то, что услышал. Это казалось невероятным: она- женственная, плотская, сексуальная, и "папа" суровый аскет, воплощение ума, тонкой логики и при этом жесткой психологии. Ему казалось, что он - вечный холостяк, и это обстоятельство когда-то даже нравилось полковнику. Рядом с ним невозможно было представить ни одну женщину, как с истинным монахом. Потом он хотел догнать Капитолину, однако пометался в потоке прохожих и не нашел. Теперь он собирался ехать к "папе", к ее бывшему мужу, который сейчас и в самом деле стал неким родственником... И Комиссар был родственником... Он все-таки отмел все условности, запер дверь и спустился во двор. Омоновцы соорудили из щитов западню и ловили галок, густо сидящих на деревьях. Смысл охоты заключался в том, чтобы заманить птицу раскрошенным хлебом. Раскормленные, жирные галки орали и не хотели спускаться на землю. На воротах полковнику опять откозыряли, хотя состав охраны будто бы сменился. Впрочем, после поста ГАИ все омоновцы казались ему на одно лицо... Выехав на Садовое кольцо, он поставил на крышу "попугая" на магнитной присоске, включил его и сразу выжал сто двадцать километров в час. Он старался больше не думать о Капитолине, хотя после ее признания та, другая ипостась его сознания торжествовала. По дороге он решил открыть "папе" и тайну утечки золотого запаса через нефтепровод - все валить в одну кучу,пусть и у него поболит голова! Сейчас уже можно, потому что предстоящая встреча с "вишневым" открывает новые перспективы работы отдела. "Папа" жил на правительственной даче, ранее принадлежавшей одному из членов Политбюро. Это был четырехэтажный особняк с лифтом и крытым бассейном. Бывший хозяин ее любил разводить розы, и поэтому вся территория участка была засажена многолетними колючими кустами, которые на зиму закрывались пластмассовыми колпаками с биологическим подогревом. Полковник был у "папы" всего раз, прошлой зимой, и его поразило, что под прозрачным колпаком- плюсовая температура: на внутренних стенках и на самих кустах дрожали капли росы. Собственно, розы и определили выбор "папы", и он взял эту дачу, хотя рядом стояла суперсовременная, с вертолетной площадкой и семью гектарами земли. Еще два года назад, когда отдел только формировался, "папа" предупредил, что его покровительство и опека должны остаться негласными и встречи должны иметь конспиративный характер. Все это требовалось для того, чтобы хранить секретность работы отдела и руководство им со стороны правительства. Полковник считал подобные меры вполне оправданными, поскольку с исчезновением золотого запаса наверняка были связаны некоторые государственные чиновники, имеющие власть и ныне. Арчеладзе оставил машину далеко за шлагбаумом, чтобы не маячить на глазах у охраны, и на территорию дач отправился пешком, предъявив удостоверение сотруднику МБ. Похоже, в связи с государственным переворотом охрана была усилена: за кустами перед въездом стояли два БТРа и "шилка" зенитно-пулеметная установка. По улицам дачного поселка бродили патрули в гражданской одежде. Пока Арчеладзе шел к даче "папы", у него дважды проверили документы, причем не стесняясь направляли свет фонаря в лицо. Полковник открыл кодовый замок в калитке и сразу же оказался в розарии. Лишь некоторые особенно теплолюбивые и нежные сорта были спрятаны под колпаки, смутно белевшие в сумерках, как привидения. Остальные же, подрезанные, укороченные, избавленные от лишних побегов, стояли открытыми, и на немногих еще оставались цветы. Но и этих немногих хватило, чтобы насытить воздух резким розовым запахом, перебивающим дух осенней, преющей листвы. Несмотря на глубокую ночь, в нижнем этаже светились четыре окна. Это вдохновило полковника - "папа" не спал, и отпадала неприятная нужда поднимать его из постели. Ослепленный окнами, он чуть не наткнулся на машину, стоящую на дорожке. "Папа" никогда сам не заезжал в розарий, тем более никому другому этого не позволял. Это был черный правительственный "ЗИЛ-117". Полковник обошел его, цепляясь плащом за колючки розовых кустов, за ним был еще один, невероятно знакомый, видимый им каждое утро,черный джип "Чероки". Арчеладзе отметил это механически, ибо машины Комиссара здесь никогда не могло быть. Он подумал, что это, вероятно, другой автомобиль, и для убедительности скользнул взглядом на его номер, светящийся светоотражающей краской... Это была машина Комиссара! Секунду помедлив, полковник свернул с дорожки между царапающими кустами и застыл в растерянности. Это было невероятно! "Папа" презирал Комиссара, никогда даже не называл его по фамилии; чаще всего брезгливо бросал - "пожарник"... Мысли скакали самые разные и неожиданные - вразумительного объяснения, почему Комиссар очутился здесь, не находилось. Теперь уже и речи не было войти в дом! Потрясенный, а больше как-то неприятно смущенный, полковник, ко всему прочему, вспомнил о Капитолине, жене одного и любовнице другого, и ощутил желание немедленно бежать отсюда. Он стиснул зубы от прилива мстительного чувства и заломил попавшийся под руку розовый куст. Но сильно уколол пальцы... Бежать, а также рвать и метать было глупо. Если уж угодил в такой час, следовало прояснить для себя все, что возможно. Ступая по клумбам, полковник приблизился к крайнему освещенному окну и через открытую форточку почувствовал густой банный дух. Это был предбанник, обшитый доской-горбыльком, со столом и лавками: самовар, посуда, банки с пивом в пластиковой упаковке, и ни души. Полковник пригнулся, подобрался к другому окну и на мгновение отпрянул... В бильярдной было трое: третьего Арчеладзе сразу не смог даже узнать - все одинаково завернуты в простыни, как римские патриции. И когда он налег на стол и сощурился, прицеливаясь кием в шар, полковник неожиданно для себя мысленно выругался матом. Это был Колченогий. А не узнал потому, что всегда бледная, с мешками в подглазьях его рязанская физиономия раскраснелась, распарилась и напоминала лицо здорового человека. Колченогий забил шар и пошел выискивать другой. Комиссар стоял в ожидании, опершись на кий, как на посох. Худосочный, тщедушный, без одежды, "папа" заворачивал через плечо руку и что-то пытался достать на спине. Не достал, повернулся и попросил Комиссара. Тот снял со спины березовый лист и шлепком приклеил "папе" на лоб. "Папа" равнодушно смахнул его- подоспел черед бить: Колченогий промахнулся. Полковник тихо отошел от окна и в забывчивости остановился. Что-то хотел сделать еще... Не вспомнил, огибая машины по розарию, выбрался на дорожку и пошел к калитке. Но возле нее спохватился, вернулся к кустам роз и наугад выломал цветок на длинной ножке и, спрятав под полу плаща, вышел с территории дачи. На обратном пути опять проверяли документы, и хорошо, что роза, зацепившись за подкладку плаща шипами, не выпала - могли задержать за кражу. Назад он ехал без "попугая", но несколько раз пролетал на красный, что с ним никогда не случалось. Только по дороге он вспомнил одну из своих парадоксальных версий, по которой, совершенно не зная отношений "папы" и Колченогого, вычислил их родство по степени сложности и странности этих фигур из всей высшей партноменклатуры. И сейчас лишь убедился в своей правоте. Но каким образом в эту компанию попал Комиссар? Еще довольно молодой человек, имеющий хоть и кремлевское, но "пожарное" прошлое? Эх, вот бы куда послать Нигрея с его "прилипалами"! Вот бы чьи стеклышки послушать! И тогда бы открылись многие тайны... И вдруг словно током пробило: если все они - одна компания, то как же теперь расценивать события на посту ГАИ?! Неужели они вот так собрались втроем, прикинули, разработали операцию и решили унизить его, растоптать, сломать? Но за что? Почему?.. Он не хотел больше думать об этом; он оправдывал "папу" - только неизвестно зачем!
– что Комиссар - человек многоликий. Это он один придумал ему казнь через глумление над личностью... И тут же находил контраргументы: что, если это их месть за Капитолину? Муж и любовник отомстили ему за женщину... Но ведь бывший муж и бывший любовник! К концу пути он совсем запутался, свернул не туда и поехал "против шерсти" - по улице с односторонним движением. Да все равно в безлюдной Москве ничего не заметили... Капитолина жила возле Савеловского вокзала в старом, но ухоженном доме. Полковник с третьей попытки открыл кодовый замок и пошел по широким, гулким лестницам - лифт не работал. Она как-то обмолвилась, что живет с родителями, и было неловко звонить среди ночи. Поэтому он дважды едва лишь коснулся кнопки и стал ждать. Если бы открыл кто-то из родителей, он не знал, что сказать, как объяснить, с чего вдруг притащился с розой в такой час. Наверное, папа и мама Капитолины были его возраста. Она открыла, даже не спросив кто: возможно, увидела в глазок. Полковник ступил через порог и подал розу.
– Что это значит?
– тихо спросила она, хотя в глазах ее засветилась радость.
– Тебе привет от бывшего мужа,- проговорил Арчеладзе и сел на пуф возле порога. Радость мгновенно сменилась испугом. Рука с цветком упала вниз.
– Ты ездил к нему? Зачем?..
– За розой.
– Говорил с ним обо мне?
– Нет, я не говорил с ним,- сказал полковник.- У него были гости... Сорвал розу и уехал.
– Это правда?
– Я спешу,- вместо ответа сказал он.- Сегодня важная встреча.
– Скажи, ты не говорил с ним обо мне?- отчего-то настаивала Капитолина.- У вас был служебный разговор?
– Ты боишься его?
– Боюсь... Ты плохо знаешь своего... "папу"! Я подозреваю, что...
– Что он передал тебя "пожарнику"?
– Зачем ты это сказал?- чуть не закричала она.- Почему ты так сказал?
– Подозреваю...
– Нет, это неправда! Я сама ушла от него! А он не любит быть брошенным...Она вскинула глаза - он изумился им.- Подозреваю, что тогда эти подонки... Он подослал! Узнал, что я поехала с тобой, и придумал месть...
– Поедем в наш дом?- сам того не ожидая, предложил он.- Я уйду на встречу... Очень важная встреча! А ты жди меня. Если никто не будет ждать, я не вернусь.
– Что мне делать с этой розой?- вдруг спросила она.- Надо бы выбросить, но ведь ты ее принес?
– Делай как знаешь. У меня очень мало времени! Должны позвонить.
– Да-да, я поеду с тобой!
– заверила она и засуетилась.- Мне нужно одеться, предупредить родителей...
– Буду ждать внизу в машине,- сказал он и тут же вышел, прислонился к стене.- Боже, что со мной происходит? Затем медленно стал спускаться, зачем-то считая ступени. Выйдя из подъезда, он увидел, как двое парней, забравшись на капот его "Волги", вырывают лобовое стекло. В который раз уже сегодня он на мгновение остолбенел, потом, спохватившись, выхватил пистолет из кармана: - Вы что делаете, сволочи? Парни резко обернулись к нему, заметили пистолет.
– Вали отсюда, дядя! Не то свои достанем, не газовые!
– Это моя машина!
– шалея от наглости, крикнул он. Парни молча отлепили какие-то огромные присоски от стекла, спрыгнули с капота и неторопливо ушли за угол. Полковник сел в машину и запустил двигатель. Капитолина выбежала из подъезда с розой в руке.
– Едем! Он выставил "попугая" на крышу, словно хотел отпугнуть всех- и милицию, и воров, и под этот ярко-синий мельтешащий свет помчался по пустынной и настороженной Москве. Подъезжая к своему дому, он издалека заметил "Москвич", стоящий почти у ворот. В призрачном свете фонарей невозможно было рассмотреть цвета, но ему показалось, что он видит вишневый. Когда же полковник остановился возле его переднего бампера, понял, что "Москвич" все-таки дурного зеленого цвета - в такие тона обычно красят заборы.
– Меня уже ждут,- сказал Капитолине.- Загони машину во двор и ступай домой. Я вернусь. Он вышел на улицу и снова остановился, стараясь вспомнить, что хотел сделать. Ворота перед "Волгой" открылись, но Капитолина не въезжала, опустив стекло, ждала... Не оборачиваясь, полковник приблизился к "Москвичу" и стал возле водительской дверцы. Цвет огромных глаз можно было различить и в темноте...

13

Он даже не сказал "здравствуйте", сел и замер, боясь моргнуть.
– Едем!
– сказала женщина.- Вы говорите по-английски?
– Да,- проронил полковник, испытывая внезапный приступ одышки - хотелось откашляться.- Мало разговорной практики...
– У нас есть время для практики,- по-английски заговорила она, неотрывно глядя на дорогу.- Сейчас разработаем ваш язычок. Не подбирайте слова, расслабьтесь и говорите все, что придет на ум. Попросту, непринужденно болтайте. Поняли? Полковник видел ее профиль, подсвеченный приборной доской, тонкий, изящный, может быть, чуточку хищный, что создавало притягательный шарм. Он осознал, что нельзя так откровенно рассматривать незнакомую женщину, но в прямом смысле не мог отвести глаз.
– Нет...- вымолвил он.- Зачем это нужно?
– Майкл будет говорить по-английски,- проговорила она, по-прежнему глядя вперед. У полковника неприятно защемило под ложечкой: все-таки это была разведка из какой-то англоговорящей страны... Однако он тут же и забыл об этом. Поворачивая направо, женщина взглянула и неожиданно улыбнулась ему. Приступ удушья стал жгучим, напоминающим грудную жабу. Если бы не власть противоречия, довлеющего над ним, полковник бы раскис окончательно. Все подвергающая сомнению иная половина его сознания теперь уже не язвила, не посмеивалась, а как бы призывала к стыду: ты же только что чуть не признался в любви другой женщине! Что за легкомысленность? Тебе скоро полста лет!..
– Говорите же, говорите, ну?- подтолкнула она.- Это должен быть ничего не значащий дорожный разговор. Не напрягайтесь. Вам же удобно, хорошо?
– Да... Я никогда не встречал такой очаровательной женщины,- вдруг признался полковник.- Мне скоро пятьдесят, я видел много женщин...
– Так, вот уже хорошо!- одобрила она.- Продолжайте!
– Первый раз я увидел вас в вишневом "Москвиче" возле своего дома,вымолвил Арчеладзе.- Шел к машине очень злой и держал в кармане оружие... Но вы опустили стекло... Это было так неожиданно. Вы похожи на никарагуанскую женщину, только у них нет такого изящества и таких глаз...
– А что вы делали в Никарагуа?
– Что?
– он споткнулся.- Да... там была гражданская война. Я помогал одной из сторон... Сегодня я не ожидал увидеть вас снова. Посредник мне сказал, приедет человек от... Но не сказал кто.
– Ну вот, вам осталось узнать мое имя и попросить телефончик,- засмеялась она.- Так делают московские ходоки? Полковник не понял последней фразы и переспрашивать не стал. Смех ее был удивительным и опахнул лицо, как теплый ветерок в промозглый и холодный осенний день. Полковник вспомнил о фотографиях наружной службы и, совершенно не заботясь, следует об этом говорить или нет, вдруг сказал: - Потом я видел вас на фотографиях...
– О!
– восхищенно воскликнула она.
– Там вы танцуете... в купальнике. И падают листья.
– Чудесные фотографии! Кто же снимал?
– Наружная служба... Они очень некачественные, не рассмотреть вашего лица.
– Как же вы догадались, что это я?
– Неподалеку стоял вишневый "Москвич"...
– Видите, мы славно поболтали,- сказала она.- Вы совсем неплохо владеете языком. И время пролетело незаметно... Полковник огляделся- машина стояла среди черных лип перед смутно белеющим особняком. Его словно только что разбудили. Он не запомнил ни улиц, по которым ехали, ни направления, и теперь почудилось, что это вовсе и не Москва, а какой-то подмосковный городок. Тон этой прекрасной женщины вдруг стал ледяным и жестким. Нет, очарование и притягательная сила остались, но теперь она напоминала изящный морозный узор на стекле.
– Время для встречи - ровно час. Не задавайте лишних вопросов. Оружие мне!
– Она протянула руку ладонью вверх. Арчеладзе послушно достал пистолет и вложил его в эту ладонь. Ему показалось, что и рука у нее холодная. И этот холод мгновенно отрезвил его, заставил вернуться к реальности. Однако вечно раздвоенное сознание неожиданным образом не слилось в единое, и реальность теперь воспринималась совсем иначе. Умолкнувший критический голос, все подвергавший сомнению, заставил видеть вещи такими, какие они есть, и не искать второй или третьей сути.
– Ступайте за мной!
– приказала женщина. Нечто подобное он испытал, когда входил в аварийный четвертый блок Чернобыльской атомной станции. Здесь тоже была какая-то незримая и потому на первый взгляд не опасная радиация... В передней он снял плащ, хотел помочь своей провожатой, но она отстранилась.
– Сама! Они поднялись по лестнице богато обставленного дома на второй этаж. Женщина оставила его в уютном холле с мягкой кожаной мебелью, велела ждать и осторожно открыла высокую двустворчатую дверь. Полковник заметил на журнальном столике перегнутую пополам газету - таким способом была выделена статья, набранная в две колонки по всей полосе. Рубрика гласила: "Экологические катастрофы- взгляд в будущее", а заголовок мгновенно отпечатался в сознании - "Загадки желтого металла". Полковник скользнул взглядом вниз крайней колонки и прочитал знакомую фамилию - В. Зямщиц... Всю прессу, где заводился разговор о золоте, помощник обязан был приносить утром и класть на стол Арчеладзе. Этой статьи он почему-то не принес... Полковник потянулся к газете и ощутил на себе взгляд вишневых глаз.
– Прошу,- женщина открыла перед ним дверь. Он вошел в кабинет и ощутил спиной, как бесшумно закрылась за ним высокая дубовая створка. За большим письменным столом сидел мужчина лет сорока в наброшенной на плечи волчьей дохе: в доме было прохладно. Он совершенно не походил на того, плакатного, несколько раз сфотографированного Нигреем в разных ракурсах и в раз-личном освещении. Сухое породистое лицо, раздвоенный подбородок, зеленые, глубоко посаженные глаза и волосы с густой проседью.
– Я Майкл Прист,- представился "вишневый" и заговорил по-английски: - Вы искали встречи со мной?
– Да,- признался полковник.- Но рассчитывал, что она состоится при других обстоятельствах.
– При каких именно?
– Вы мой противник, личный противник,- признался Арчеладзе.- Я хотел убить вас.
– Надеюсь, это желание сейчас пропало?- спросил "вишневый" и встал: они были примерно одинакового роста. Полковник промолчал, вспомнив в этот миг Нигрея. В пылу раскаяния он обронил фразу, которая сейчас показалась Арчеладзе значительной: "вишневый" был каким-то недосягаемым, неуязвимым и только одним своим существованием в пространстве кабинета как бы гасил всякое желание полковника к какому-нибудь движению. Это состояние нельзя было назвать оцепенением; скорее всего, подавлялась воля к сопротивлению. Его присутствие лишало агрессивности.
– Мы не можем быть противниками,- медленно проговорил "вишневый".- Только потому, что наши интересы соприкасаются во многих точках.
– Но вы встали у меня на пути,- возразил полковник.- И бросили мне вызов.
– Так вы искали встречи поединка?
– мгновенно спросил он.
– Это не совсем так.- Арчеладзе помедлил.- Вначале да, особенно после того, как вы метнули гранату в мой автомобиль... Однако ситуация меняется очень быстро, а вместе с ней и отношения. Во всяком случае, наша встреча была бы неизбежной. Вы парализовали мою работу.
– Как я знаю, ваш отдел занимается поиском государственного золотого запаса?- "Вишневый" открыл ящик стола.- Отчего же ваш интерес в большей степени проявляется к этому? Он выложил на зеленое сукно стола золотой значок НСДАП. Полковнику хватило одного взгляда, чтобы определить его подлинность.
– Считаю поиск золотой казны бесперспективным делом,- признался полковник.
– Около тысячи тонн золота? Бесперспективное дело?
– Я не имею права разговаривать с вами на эту тему,- дипломатично сообщил Арчеладзе.- Это касается России, ее внутренних дел, а вы, насколько я понимаю, иностранец. К тому же я не знаю ваших намерений и замыслов. Одна из причин этой встречи понять, кто вы. Почему и зачем вы в России?
– И на кого я работаю?- в тон полковнику спросил "вишневый".
– Да,- согласился он.- Я независим от политики и служу своему Отечеству. А в нашем государстве сейчас всякое явление прежде всего оценивается политическими соображениями и пристрастиями. Поэтому я не уверен, что вы вне политики.
– Если я - иностранец, значит, представляю здесь интересы какого-то государства?- "Вишневый" достал из стола три листка с какими-то надписями, положил их вниз текстом и неожиданно спросил по-русски: - А если я русский иностранец? Это было несколько неожиданно для полковника. Хозяин кабинета указал на стул.
– Садитесь, Эдуард Никанорович, в ногах правды нет. Едва полковник сел, как дверь открылась и вошла женщина с вишневыми глазами. На серебряном подносе дымились чашки с кофе, в перламутровой вазе рдели стекляшки леденцов.
– Кофе, господа,- сказала она по-английски и поставила чашку перед гостем.- Вам с сахаром, мистер Арчеладзе?
– Да,- проронил он и отвернулся, чтобы не терять самообладания. Вместе с кофе она внесла в кабинет ветер какой-то цепенящей забывчивости. Она сбила его с уже налаженной логики, которую полковник избрал для беседы. Как далекий, почти неразличимый отзвук пронеслось в сознании, что идет очень тонкая психологическая обработка, что здесь все рассчитано и предусмотрено - всякое движение, слово, голос, цвет кофейной чашки, блеск сахарного песка в серебряной ложечке. Однако, как всякий отзвук, мысль эта мгновенно растворилась в пространстве, будто сахар в кофе...
– Ты можешь остаться с нами,- предложил женщине "вишневый".
– О нет, не буду вам мешать,- улыбнулась она, глядя на полковника.
– Если позвонит Мамонт, передай, что у нас все в порядке,- хозяин кабинета коснулся ее руки, держащей серебряный поднос.- Мы уже почти нашли контакт. Правда, Эдуард Никанорович? Он не ответил, пытаясь сфокусировать рассеянное внимание. Когда женщина вышла, "вишневый" вернулся к прежнему деловито-холодному тону.
– Быть противниками, быть в постоянном состоянии войны - это большая роскошь для нашего времени. Увы, рыцарские баталии между Белой и Красной розой остались в средневековье,- он сидел за столом и задумчиво помешивал кофе. Вдруг вскинул глаза.- Я не работаю на современную политику. Меня не интересуют ни проблемы власти в России, ни политические лидеры, ни даже текущий государственный переворот. Их было много, и будут еще, пока Россия сама себя не признает Третьей и равноправной цивилизацией, стоящей между Востоком и Западом. Триединство цивилизаций - залог существования человечества в третьем тысячелетии. Он не хотел убеждать; он констатировал какие-то ему известные факты, и это звучало убедительно, хотя было не основным, а как бы некой прелюдией к последующему разговору. Он говорил холодно, почти бесстрастно и этим вызывал у полковника непроизвольную веру в слово, утраченную еще в лейтенантские годы. Только что говоривший по-английски, он казался Арчеладзе стопроцентным американцем, а в сочетании с именем вообще не вызывал никаких подозрений в отношении национальности. Но стоило ему заговорить по-русски, как он стал абсолютно похожим на русского. Вероятно, дело было в артикуляции, в специфических возможностях и тонкостях языка, способных вместе с речью менять психологическое восприятие личности собеседником и в какой-то степени даже внешность. В этих вещах полковник разбирался очень слабо, и сейчас это преображение показалось ему открытием.
– Кто вы?
– воспользовавшись паузой, тихо спросил Арчеладзе.
– Не ждите прямого ответа, Эдуард Никанорович,- сухо ответил Майкл Прист.
– Я имею в виду не конкретно вас,- поправился он.- А тех людей, ту силу, которую вы представляете. Кто вы?
– Тем более на это вы никогда не получите исчерпывающего ответа.- Майкл Прист сделал паузу.- Представьте себе, что в нашем мире, во вчерашней и в сегодняшней России существуют люди, которых, скажем так, заботит только будущее народов, основную массу коих составляют славянские народы. Вы читали когда-нибудь работы Льва Николаевича Гумилева? Его теорию пассионарности?
– К сожалению, нет,- признался полковник.- Хотя я слышал о нем.
– В таком случае на ваш вопрос попробую ответить так.- Майкл поправил на плечах доху и прошелся по кабинету.- Как вы считаете, случайно ли в самых критических ситуациях истории России вдруг появляются уникальные личности - князья, способные воссоединить разобщенный народ, полководцы, государственные деятели? Их нет, и они никак не проявляются, пока царит мир и покой. Но они поднимаются, часто из самых низов, из глубин, как только возникает кризис либо историческая личность, способная привести к кризису Россию. Не стану говорить вам о призвании варягов, о сказочном теперь Вещем Олеге... Появляется Наполеон, но уже есть Суворов и его ученик Кутузов. И целая плеяда великолепных военачальников, среди которых двое - нерусского происхождения: Барклай де Толли и, между прочим, Багратион. Это что, случайность или закономерность? Возник Гитлер, но был уже и Жуков... Вам говорят о чем-нибудь такие совпадения? Арчеладзе молчал, сосредоточившись на кофейной чашке. На какой-то момент ему почудилось, будто он прикасается к некой тайне, в сознании вспыхнул далекий отблеск света, и в это секундное озарение ему хотелось крикнуть да! Это так! Почему я раньше не думал об этом?! Но в тот же миг все погасло. Единственное, что он успел отметить, - это ассоциативную связь проблеска и какого-то слова, произнесенного Майклом. Оно было простым, это слово, привычным уху, однако в сочетании с другими вдруг стало магическим и выбило искру. Привыкший к постоянному анализу собственных размышлений, полковник отнес это к области предчувствия - бездоказательных аргументов, которые существовали как бы сами по себе. Благодаря им он когда-то "от фонаря" объединил своего патрона и Колченогого.
– Не старайтесь сейчас разобраться в этом,- посоветовал Майкл.- Я говорю для того, чтобы вы не делали скоропалительных выводов относительно заданного вами вопроса - "кто вы?". Знакомый вам человек по прозвищу "Птицелов" около десяти лет исправно служил будущему России, но так и не сумел до конца разобраться, кто мы. Потому что прежде всякий человек должен ответить себе на вопрос - кто я? Он был не уверен в себе и принял яд.
– Птицелов служил вам?- Полковнику показалось, что он ослышался.
– Не нам - будущему,- спокойно произнес Майкл.- И не ищите его тела. Кто служит будущему, того не должны есть земные черви. Арчеладзе смешался. Этот человек опрокидывал его, как пустую лодку, вытащенную на берег. Только сейчас полковник начал осознавать, насколько он не готов к этой встрече, насколько не годится для нее привычная логика. Внутренне он все-таки готовился к поединку, к игре, однако Майкл сразу же исключил ее, ибо по правилам всякой игры он обязан был уже несколько раз положить его на лопатки, может быть, плюнуть в лицо. Он не сделал этого, но не из милости, а из высокого чувства благородства, которое было понятно честолюбивому полковнику. Этот человек не делал его противником; он искал контакта. Он даже не прощупывал его, не пытался выведать что-то окольным путем, однако при этом ненавязчиво показывал, что хорошо понимает, с кем говорит.
– Господа, напитки,- услышал полковник и, непроизвольно оглянувшись, встретился взглядом с вишневыми глазами. Она опять явилась вовремя, использовав паузу, которая меняла направление беседы. Она словно освящала своим явлением каждый поворот разговора.
– Мистер Арчеладзе, вам сок папайи, ананасовый или вишневый напиток? спросила по-английски.
– Вишневый напиток,- ответил он по-русски, глядя в сторону.
– Не предлагаю вам лед. В доме холодно, не дали отопление...
– Да, у нас тоже нет отопления,- зачем-то сказал полковник.
– Я затоплю камин в зале,- предложила она, глянув? на Майкла.- Вы могли бы спуститься вниз, у огня будет уютнее.
– Пожалуй, ты права, дорогая,- отозвался тот. До этого мгновения полковник воспринимал ее как служанку, помощницу, секретаря, но обращение "дорогая" указывало на брачные отношения. Это неожиданным образом поразило его. Не приходило в голову, что у этого человека может быть еще какая-то личная жизнь. Однако полковник тут же мысленно поправил себя: да, разумеется, почему бы нет? И его женой может быть только такая необыкновенная женщина! Об этом он мог бы догадаться еще по дороге сюда,- и по ее поведению, по образу ее мышления возможно было заранее составить представление о муже...
– Мне хотелось бы вернуться теперь к началу нашей беседы,- проговорил Майкл, когда дубовая дверь тихо затворилась за его женой.- Да, я стал у вас на пути. И простите, что пришлось прибегать к некоторым способам давления на личность. Мне нужно было испытать вас на предмет пассионарности. Наша встреча состоялась лишь потому, что вы достойно прошли эти испытания. Теперь о главном: почему вы считаете поиск золотого запаса делом бесперспективным? Вишневый напиток, будто вино, слегка закружил голову... Он взял себя в руки.
– Извините, мистер Прист... То, что вы спрашиваете, является государственной тайной. Я не могу перешагнуть через долг государственного чиновника.
– Прекрасно, это мне нравится,- проговорил он.- Тогда прошу вас, ответьте на такой вопрос: почему сегодня ночью, когда вы приехали на дачу к своему патрону, не вошли в дом? Полковник будто снова укололся о розовый куст. Он не подозревал, что за ним ведется наблюдение. Он даже не подумал об этом: поскольку всю дорогу шел на большой скорости, под красный свет, всякая слежка исключалась. К тому же на территорию дачного городка было невозможно проникнуть незамеченным, на каждом шагу проверяли документы...
– Вы же ехали к нему для консультации перед нашей встречей, не так ли?
– Да, это так,- подтвердил полковник и почувствовал, как в душе что-то оборвалось. Он понял, почему задан этот вопрос. Майкл как бы ответил сейчас за него: государственную тайну составляют те три человека, одетые наподобие римских патрициев. Вопреки всякой здравой логике, единожды собравшись, они могли решить и судьбу золотого запаса, и организацию специального отдела по его поиску, и режим секретности. Полковник служил этой троице лакмусовой бумажкой: если не вышел на след, если ничего не нашел, значит, все в порядке. Его отдел будет существовать до тех пор, пока не потребуется "найти" исчезнувшее золото. Можно было заниматься чем угодно - партийной кассой Бормана, экспериментами с Зямщицем и парапсихологом, собирать опята, спать на сеновале...
– Нет, вы можете не отвечать,- заметил Майкл его затруднение.- Все равно это вопрос больше риторический... В таком случае я хотел бы поделиться с вами одним из своих предположений по поводу утечки золота из России. Если хотите, получить вашу профессиональную оценку. Все-таки вы занимаетесь этой проблемой два года. Он взял со стола листок с машинописным текстом и протянул полковнику. Арчеладзе прочитал краткое изложение версии, озаглавленной одним словом "Интернационал".
– Что вы подразумеваете под этим словом?- спросил он.
– Перерожденный Коминтерн, корпорацию некоторых крупнейших транснациональных банков, которые в свое время вкладывали деньги в революции от свержения монархов до установления диктатуры пролетариата,пояснил Майкл.
– Вы считаете, что он жив?
– И опять полковник ощутил вспышку, некое озарение, вызванное ассоциацией со словом.
– Безусловно жив,- проговорил Майкл,- В ином образе, с новыми идеями, но со старыми замыслами мирового господства... Впрочем, одного представителя Интернационала вы знаете, он находится здесь в Москве.
– Я знаю?- изумился полковник.- Кто же это?
– Кристофер Фрич. Благодаря вам, Эдуард Никанорович, мне удалось найти с ним общий язык,- сообщил Майкл. Полковник отказывался что-либо понимать.
– Почему благодаря мне?
– Ваши люди блестяще сработали в фирме "Валькирия", и я признателен вам за помощь. Полковник неожиданно вспомнил парапсихолога, который уверял, что всякое его действие уже давно служит во благо "вишневому"...
– Прошу вас, господа, в зал!
– весело объявила хозяйка дома, опять неслышно появившись за спиной.- Спиртные напитки и легкий ужин я подам к камину. Полковнику сейчас не хватало только живого огня... Если это было не голым расчетом, тончайшей психологической обработкой, то все, что происходило в доме, следовало отнести к области гениальности. Или к провидению. Дара поднесла Мамонту чашу с теплой водой. Он вымыл руки и принялся разрывать обжаренное на огне мясо. Это была молодая парная свинина с хорошо зажаренной корочкой. Крупно нарезанный лук, тертый хрен и черный "бородинский" хлеб стояли на столе в деревянных блюдах. Это была простая и вечная мужская пища, лишенная всякого изящества, но обладающая первозданным, естественным вкусом. И неотъемлемо вписывалась сюда простая русская водка. Все это называлось легкий ужин...
– Останься с нами,- попросил Мамонт, моя руки после разделки мяса.- Укрась наше общество.
– Простите, господа,- с достоинством проговорила она,- мне все это нравится. Но для меня это слишком грубо - есть руками.
– Да, извини, дорогая.- Мамонт проводил ее до порога и поцеловал руку.Время- три часа ночи, тебе нужно отдохнуть.
– Но у нас в доме гость,- улыбнулась она и исчезла. Мамонт вернулся к камину и сел за стол.
– Приступим, Эдуард Никанорович? Вы, наверное, проголодались?
– Завидую вам, мистер Прист,- тихо проронил полковник, глядя в огонь.- Да, я завистливый человек. Я только мечтаю о том, чем вы обладаете давно и привычно. Мамонту хотелось сказать, что все имеющееся вокруг него и возле него, увы, ему не принадлежит. Даже "законная" жена... И что он сам уже давно не принадлежит себе.
– Я не ошибся в вас,- проговорил он.- Предмет зависти чаще всего движет человека к поступку, к достижению его. Это признак пассионарности духа. Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом.
– Спасибо вам, Майкл,- неожиданно сказал полковник.- Теперь я знаю, о чем мечтать генералу.
– За это и выпьем!
– предложил Мамонт.- Чтобы всегда было о чем мечтать. Водка и простая пища не годились для разговоров о сложных вещах, и Мамонт не хотел продолжать беседы, начатой в кабинете. Приятнее было ощущать, что вот сидят они, два матерых мужика, пьют, едят и говорят о таком же простом и вечном, как черный хлеб. Общая трапеза сближала людей лучше, чем общий интерес. Однако полковник бросил обглоданную кость в огонь и вымыл руки.
– Искать золотой запас- безнадежное занятие,- определенно сказал он и, отвлекшись на минуту, покусав губу, добавил для себя:- Все время не понимал, отчего дали полную свободу действий, но любые зарубежные командировки - через Комиссара. Теперь понятно, почему через него. Мне просто перекрыли дорогу на Запад, чтобы я там не вздумал искать. А шифровками много не наработаешь, и люди там не мои, не проверенные - с бору по сосенке... Простые пища и питье упростили и его речь.
– Считаете, что тысячу тонн золота можно перебросить через границу?спросил Мамонт.- Это не посольский груз...
– Не считаю, а знаю,- уверенно сказал полковник.- И это еще пока даже не государственная тайна, а моя, личная, потому что об этом никто не знает. Могут лишь догадываться... Убежало российское золото, мистер Прист! Наверное, вы правы, это работа Интернационала. Какая еще международная организация заглотит такой кусок и не подавится? Банки вернули свои кредиты на революцию и с хорошим процентом.
– Каким же образом, Эдуард Никанорович?
– По нефтепроводу, в виде амальгамы... Был у меня информатор, он же исполнитель. Обещал ему тысячу долларов заплатить, а успел дать только пятьсот тысяч рублей...
– Старик Молодцов?
– Не понимаю, почему его убили после нашей встречи?- вместо ответа задумчиво проронил полковник.- Могли ведь и до нее... Не успели? Пожалуй, не успели... Взлохмаченный прибежал, торопился. Все, говорит, секретами торгуют, а у меня только вот это, больше продать нечего. Дай денег, говорит, голодаю... Старики голодают, а золото, как нефть, уже по трубам гонят. Запросил дело в Прокуратуре- опять через Комиссара! До сих пор тянут... Впрочем, что дело? Если найду, это будет обыкновенный исполнитель, наемник, которому заплатили миллион... Утекло наше золото. Как в школе учили? Золотой запас страны - это труд нации, сконцентрированный в металле. Мамонт дал ему выговориться и осторожно спросил: - Ошибки быть не может?
– Исключено,- заявил полковник.- Недалеко от Уж-города есть контрольно-измерительная станция. Возможно, теперь ее и нет... Я нашел там специальное оборудование, перепускной клапан. Металлометрический анализ соскобов со стенок показал наличие золота. Мамонт не ожидал от него ни такой откровенности, ни подобной информации.
– У вас есть возможности, поезжайте на Запад,- внезапно посоветовал полковник.- Вы там как рыба в воде... Мне не дадут и шагу сделать из страны.
– А вы передадите мне свою агентуру?
– спросил Мамонт.
– Там не мои люди,- посожалел тот, однако махнул рукой: - Хотя что вам, обломаете, возьмете на крюк - никуда не денутся. На пороге очутилась Дара, на сей раз с пустыми руками; это означало, что время встречи закончилось. Полковник понял, встал, развел руками: - Хорошо было возле вашего очага... Словно в будущем побывал.
– Надеюсь, это не последняя встреча,- Мамонт вложил в его карман визитную карточку с кодом радиотелефона.
– Для меня много неясно в настоящем, а уж о будущем и говорить нечего,медленно вымолвил Арчеладзе.- Но лучше служить будущему, по крайней мере, всегда есть надежда.
– Спасибо, Эдуард Никанорович,- Мамонт пошел провожать его до двери.- То, что принадлежит России, должно принадлежать только ей. Либо никому.
– Но в России его не ищите,- еще раз предупредил полковник.- Мы прохлопали свой труд, сконцентрированный в металле.
– И вы не ищите,- Мамонт протянул Арчеладзе золотой значок НСДАП.- Это сейчас принадлежит будущему. А значок возьмите себе на память. Дара повезла полковника домой. Можно было обойтись и без подстраховки: Арчеладзе относился к тому типу людей, которые не терпели компромиссов в отношениях. Они либо доверяли человеку безгранично и полностью полагались на него, либо не доверяли вообще. За свое доверие они иногда жестоко расплачивались, как, впрочем, и за недоверие тоже. Но если они становились врагами, то отличались коварством и жестокостью. Можно было не отводить ему глаза, однако Мамонт решил довести до конца избранный им психологический метод этой встречи. У полковника следовало оставить впечатление, словно он и в самом деле побывал в будущем - в некоем доме, где царят покой, живой огонь и гармония. Это должно остаться для него сном, где все реально, кроме места действия. Нельзя было приближать его, чтобы не начался процесс привыкания. Возможно, потому Стратиг без нужды никого к себе не допускал. Мамонту сейчас не хотелось ни думать о результатах встречи, ни анализировать их,- от бессонных ночей и постоянного напряжения наваливалась усталость и безразличие. Не дожидаясь Дары, он пошел в свою спальню наверх, расстелил постель, но так и не лег. Зямщиц, прожив здесь всего два дня, словно насытил своим присутствием эти стены. Дара после него все вымыла и убрала, но Мамонту все время чудился его запах, чем-то отдаленно напоминающий запах лесного животного. Ему казалось, что так должен пахнуть горный козел. Зямщиц просился в горы. Он не уточнял, в какие, и Мамонт отправил его в Горный Алтай, где климат мягче, чем на Северном Урале. Даре пришлось слетать с ним в Барнаул на самолете и провезти его, по сути, "зайцем", поскольку не было паспорта, да и вид Зямщица с двухдневной щетиной по всему лицу вызывал если не подозрение, то пристальное внимание. В Барнауле Дара наняла такси, отвезла его за двести километров в горы и выпустила на волю. Зямщиц попрощался, ушел за ближайший куст, где тут же снял всю одежду, разулся и медленно вошел в лес. Наверное, сейчас он уже испытывал наслаждение, бродя по осенним горам, поскольку вернулся туда, где ощущал свое гармоничное существование. Мамонту же стало неуютно не только в спальне, но и во всем доме. Как было объяснить полковнику Арчеладзе, что этот дом, которому он позавидовал, лишь временное пристанище, а семья- совершенная фикция? И как все временное, пусть даже хорошо и богато обставленное, всегда вызывает чувство вокзала. Ему тоже невыносимо хотелось в горы... Дара вернулась около четырех часов утра и сразу заметила его подавленное состояние.
– Что с тобой, милый? По-моему, все складывается прекрасно?
– Мне отчего-то холодно и неуютно.
– Тебе нужно в постель,- решила она.- Иди и ложись, я подам тебе теплого молока.
– Не могу заснуть. Тем более в своей спальне,- признался он.- Мне все время мерещится Зямщиц...
– У тебя шалят нервы, дорогой,- определила Дара.- Это никуда не годится. Тебе нужно выспаться: мы же завтра должны ехать к Кристоферу Фричу.
– Да, я помню... А сейчас мы поедем в гости.
– В гости? Милый, ты сошел с ума!
– засмеялась она.- Четыре утра! И к кому мы можем поехать в гости?
– Есть один дом,- неопределенно ответил он,- куда впускают в любое время.
– Как скажешь, милый,- сдалась Дара. Они поехала на улицу Восьмого марта. Это было, конечно, нахальством, не укладывалось ни в какие рамки приличий, но Мамонта тянуло именно в эту семью. Он чувствовал там гармонию отношений и какое-то философски спокойное воззрение на весь окружающий эту супружескую пару мир. Ему, собственно, ничего и не хотелось - ни бесед, ни застолий; нужна была сама среда, воздух, стены этого дома. Поднимаясь по темной лестнице, Дара все-таки спросила: - Прости, милый, ты хорошо знаешь этих людей?
– Нет,- сказал он.- Я их совсем не знаю. Не знаю даже, как зовут. Она заботилась о безопасности и, возможно, определялась, как себя вести.
– Это простые люди? Они никак не связаны...
– Накак,- успокоил Мамонт и нажал кнопку звонка.- Это простые и непростые люди.
– Никогда не была в гостях у простых, нормальных людей,- вдруг призналась она и тихо рассмеялась.- И почти ничего не знаю о их жизни. А мне так хочется просто жить... Мамонт вспомнил Августу - последнюю любовь Ивана Сергеевича. Она тоже мечтала построить домик в горах, нарожать много детей... Об этом мечтают все, и он в том числе, но это мало кому удавалось в мире, лишенном гармонии. После звонка за дверью тут же послышались торопливые шаги. Хозяйка отворила, даже не спросив кто. Мелькнувшая на лице ее радость мгновенно сменилась легким разочарованием: она кого-то ждала и потому не спала.
– А, это ты, есаул... Ну, входите!
– Моя жена,- представил Мамонт Дару.- Надежда, - Очень приятно,- со скрытым смешком и странным намеком произнесла казачка.- Будем пить чай!
– Где же хозяин?
– спросил Мамонт.
– Да известное дело, на войну ушел с вечера,- отмахнулась она.- Воюет, наверное.
– С кем?
– А кто его знает, с кем... Это казачье дело. Главное, шашкой помахать,хозяйка повела гостей на кухню.- Присаживайтесь! Стол был накрыт, и на плите что-то скворчало в большой сковороде: она ждала своего казака с войны...
– Что-то ты, есаул, всхуднул,- пожалела казачка, глядя с прежней затаенной усмешкой.- И глаза ввалились. Тоже, поди, политикой занимаешься? Или еще чем?
– Он не занимается политикой,- осторожно сказала Дара.- Не спал несколько ночей подряд...
– И правильно делает!
– одобрила казачка, выкладывая из сковороды куски душистой, в перце и приправах, индюшатины.- Что ей, этой политикой, заниматься? Женой своей надо заниматься и вон Мурзиком своим.
– А Мурзик- это кто?- с любопытством спросила Дара. Мамонт заметил, что ей казачка начинает нравиться.
– Жеребец,- бросила хозяйка.- Одно название, конечно...
– Он что же, на войну без коня ушел?
– спросил Мамонт.
– Да ведь с таким-то стыдно на людях показываться,- засмеялась она.- Дома оставил... А если бы я не настояла, так бы и Мурзика взял!.. Вы угощайтесь, будьте как дома.
– Когда же он вернется?- ощутив зверский аппетит, поинтересовался Мамонт.
– К утру-то навоюется!.. Вы ешьте, ешьте, не стесняйтесь! Мамонт не стеснялся. Съел полтарелки крупно нарезанного сала, несколько больших кусков обжаренной рыбы и индюшачью ногу с картофельным гарниром. И вдруг осоловел, расслабился, едва удерживаясь, чтобы не задремать за столом.
– О, казак, да ты совсем квелый!
– засмеялась хозяйка.- Поди, тоже с войны, а? Мой вот так же придет, поест и чуть ли носом не в стол. Я тебе сейчас постелю! Через минуту она вернулась.
– Пойди, уложи своего-то,- сказала она Даре.- А мы посидим тут, чаю попьем... А что ты мне, девонька, глаза-то все время отводишь? Не бойся, не уведу твоего. У меня есть вон казак, хоть хворенький, да свой. Дара лишь рассмеялась в ответ, провожая Мамонта в комнату. Она заботливо помогла ему раздеться, укрыла одеялом и поцеловала в щеку: - Спасибо тебе, милый.
– За что?
– сонно спросил он.
– Ты сделал мне неожиданный праздник. Мне тоже здесь очень хорошо. Только придется съездить домой.
– Зачем?
– Я хочу сделать подарок хозяйке этого дома,- призналась Дара.- У меня есть старинные цыганские серьги... Мамонт ничего больше не слышал. Жесткая, на досках, кровать превратилась в зыбку. Он увидел, как над ним склонилась Валькирия и покрыла лицо своими воздушными, вьющимися волосами.
– Валькирия,- прошептал он, протягивая к ней руки.- Я боялся, что тебя лишат косм... Под руками оказался воздух, пустота...
– Где ты? Где?..
– Я здесь, с тобой,- он ощутил на лице теплые ладони.- Я всегда с тобой. Только ты меня не увидишь, пока не отрастут мои волосы...
– Но я видел!..
– Нет, я теперь Карна... А в таком образе я не могу являться к тебе. И все равно я всегда рядом. Зови меня - Карна... Он и во сне помнил, что Карны - девы, оплакивающие мертвых.

14

Для Кристофера Фрича была снята квартира в районе Медведкова, где он находился в полной изоляции от внешнего мира. Заточение было добровольным: после налета на фирму "Валькирия" он чего-то опасался и не хотел оставаться в гостинице. Это было как нельзя кстати. Если скрывается, значит, кто-то его будет разыскивать и таким образом могли проявляться его новые связи. Исчезновение Кристофера заставит заинтересоваться в нем людей, проявить себя, и тогда прояснится, с какой основной целью он приехал в Россию. А загадка состояла в материалах, захваченных в "Валькирии", точнее, в тех четырех дискетах, ради которых гиперсексуальный наследник готов был принять все условия сотрудничества. Мамонт не верил в такую готовность, поскольку видел в этом безоглядном соглашательстве игру: Кристоферу во что бы то ни стало нужно было заполучить дискеты. К двум из них Даре удалось подобрать ключ, но две оставшиеся программы оказались закодированными намертво. Скорее всего, ключом к ним служили какие-то личностные качества определенного человека, работающего с этой информацией. В раскодированных дискетах, кроме исследования магнитных полей территории России, находилась полная информация по медико-биологическому и химическому исследованию головного и спинного мозга, органов зрения и слуха, костных и мышечных тканей, крови, лимфы- одним словом, тело Авеги-Соколова разъяли на составляющие и подвергли тщательному изучению. Уже по этому материалу можно было судить о деятельности фирмы "Валькирия". Филиал в Красновишерске являлся неким легальным, отвлекающим органом, предназначенным для оттягивания на себя внимания и силы всех, кто интересовался сокровищами. Основная кухня была здесь, в Москве, в помещениях бывшего Института. Арчеладзе сработал вслепую, как атаман Паша Зайцев со своим "стингером", но добытые им материалы оказались бесценными. К тому же еще неизвестно, что таят в себе эти две "закрытые" дискеты... Похоже, кухня эта работала сразу по нескольким направлениям, причем практически полностью переняла опыт Института, нарабатывая теоретический материал. Это можно было расценить как выход на новый уровень деятельности: вероятно, Кристофер и все те, кто стоит за ним, после гибели вертолета уяснили наконец, что они находятся в России и здесь требуется особая методика. Но еще не привыкли к "дикому капитализму", где царит полное беззаконие и беспредел. Несмотря на сильную охрану, молодцы Арчеладзе взяли фирму без единого выстрела и ничего, кроме слезоточивого газа, не применяли, если не считать еще взрывчатку, с помощью которой вскрывали несгораемые сейфы. Кристофер решил, что это дело рук "конкурентов", что это наказание ему за побег из гостиницы, и Мамонт не переубеждал его, напротив, подчеркивал свою жесткость и в дальнейших отношениях, если наследник "Валькирии" попробует выкинуть еще какой-нибудь номер. Кристофер клялся, что ему достаточно и погрома, что он оценил силы противников и готов на самое тесное сотрудничество, но при этом требовал возврата захваченных материалов, то есть хотел вернуться к "нулевому" варианту, достигнутому еще при встрече в гостинице. Мамонт предполагал, что Кристофер не имеет права самостоятельных действий в России и все обязан с кем-то согласовывать. Эти неведомые партнеры, видимо, пока не знали о налете на фирму, и ее наследник опасался малейшей утечки информации. Следовало выждать время, чтобы весть об ограблении "Валькирии" долетела до заинтересованных ушей, мало того, представить дело так, что будто бы пропажа материалов инспирирована самим Кристофером. Тогда бы зашевелились и проявили себя те невидимые структуры Интернационала, которые были предназначены для статического наблюдения и незримого контроля за всеми его действиями. Разборка между своими помогла бы высветить тех, кто всегда оставался в тени и не принимал участия в текущих событиях. В России такая подвижка уже началась сразу же вскоре после налета на фирму и исчезновения ее наследника. Буквально на следующий день после встречи Арчеладзе сообщил, что к нему неожиданно нагрянул сам "папа" и осторожно поинтересовался, не его ли группа захвата проводила тренировку на пленэре - в фирме "Валькирия". Одно само появление его в отделе говорило о том, что поднята тревога, но пока только на российском уровне. "Папа" полковника точно так же боялся утечки информации и попросил его, соблюдая строгий режим секретности, на время оставить все дела и разыскать Кристофера Фрича - богатенького мальчика, прибывшего в Россию отдохнуть и поразвлечься. Мол-де это его личная просьба, на милицию нет никакой надежды, а родственники молодого балбеса очень взволнованы. Требуется всего лишь установить его местонахождение. Однако и удерживать Кристофера продолжительное время было нельзя. Он не зря опасался своих "партнеров": за утерю сверхсекретных материалов "Валькирии" - а они, судя по всему, таковыми и являлись - богатенького мальчика могли списать и прислать нового эмиссара, более опытного и с расширенными полномочиями. В таком случае Интернационал мог ускользнуть, оставив в руках нечто подобное хвосту ящерицы. Кристофер и путь к его партнерам находятся под контролем до тех пор, пока материалы были у Мамонта. Он не сомневался, что, заполучив их, наследник фирмы мгновенно исчезнет, и тогда его уже не выманишь танцами под листопадом. Поэтому следовало выдавить из него все, что он знает. Мамонт поехал к нему вместе с Дарой. За исключением тех четырех дискет они везли с собой все документы. Их можно было передать уже сейчас, предварительно выяснив некоторые вопросы- копии этих материалов оставались дома. И тем самым несколько успокоить Кристофера, посеять у него надежду на благополучный исход. Гиперсексуальный мальчик находился в несколько подавленном состоянии, хотя старался скрыть это. Он лишь на мгновение задержал взгляд на Даре - только ради приличия: кажется, ему было не до девочек. Мамонт демонстративно поставил кейс с документами возле своего кресла и сел. Кристофер мгновенно понял, что там, чуть расслабился и предложил сварить кофе.
– Я сделаю это сама,- сказала Дара и отправилась на кухню.
– Вам не очень скучно здесь, мистер Фрич?
– спросил Мамонт.- Вы привыкли к обществу, к удобствам и сервису, а тут ничего этого нет.
– Иногда уединение действует весьма полезно,- признался Кристофер.- Мне здесь было неплохо... Но перейдем к делу, мистер Прист.
– Пожалуйста!
– У меня есть встречное предложение к вам,- Кристофер взглянул на кейс.Вы привезли материалы?
– Да, они здесь,- успокоил Мамонт.- Я слушаю вас.
– Сэр, прошу вас трезво взвесить свои возможности,- проговорил он отрывисто, скрывая жесткость тона под деловой.- Насколько я понимаю, вы занимаетесь поиском сокровищ на Урале. У вас есть опыт в этом деле, специалисты... К сожалению, я не знаю ваших результатов, но, судя по энергии и вашим способностям, они у вас есть и вы многого достигнете. Успех приходит к тому, кто занимается своим делом. Фирма "Валькирия" - это довольно многоплановая структура. Наряду с проблемами арийского золота, она разрабатывает некоторые другие, связанные с крупным бизнесом в области продуктов питания, строительства и даже сельского хозяйства.
– Мне кое-что стало ясно из этого,- Мамонт постучал по кейсу.- Не скрою, я ознакомился с этими материалами. Думаю, мне это пригодится для руководства фирмой.
– Я понимаю желание легализировать деятельность вашего предприятия,заметил Кристофер.- Но это возможно и без такого тяжкого груза, как "Валькирия". Зачем вам лишние головные боли? Вы могли бы возглавить и стать полновластным хозяином уральского отделения фирмы, где вы и ваши специалисты смогли бы использовать свой опыт и реализовать талант.
– Это плод ваших одиноких раздумий?
– поинтересовался Мамонт.
– В какой-то степени - да,- согласился Кристофер.- И это еще не все, мистер Прист. Если вы согласитесь с моим предложением, я хорошо оплачу вашу уступку.
– В какой сумме это выразится?
– спросил Мамонт.
– Думаю, двадцать пять миллионов долларов вас устроит?
– Недурно заработать такие деньги...
– Кроме того, финансирование уральского отделения я полностью возьму на себя,- добавил Кристофер.
– И это весьма кстати,- Мамонт встал, показывая легкое возбуждение.Вероятно, вы весьма богатый человек, если так просто оперируете подобными цифрами...
– Да, и вам известно об этом. Дара принесла кофе и подала мужчинам. Кристофер был совершенно равнодушен к ней...
– Над вашим предложением стоит подумать,- проронил Мамонт.- А скажите мне, мистер Фрич, коли заговорили о финансировании... Из тех материалов, что были в "Валькирии", абсолютно неясно, из каких источников, какими банками конкретно финансируется фирма и ее дочернее отделение.
– Вам это так важно?
– Безусловно. Я не привык работать вслепую. Тем более, если у нас будут партнерские отношения.- Мамонт остановился за спиной Кристофера, заставив того развернуться.- Осторожность в выборе партнеров - прежде всего. В Россию сейчас едет много искателей счастья без цента в кармане. Им кое-что удается лишь потому, что они умеют подать себя властям.
– Вы сомневаетесь в моей платежеспособности?- улыбнулся Фрич.
– И не без оснований,- развел руками Мамонт.- На какие средства существует фирма, ничего не производящая, не имеющая оборота капитала? При этом только аренда помещений составляет один миллион долларов ежемесячно. А общий баланс расходов - около семнадцати! Мамонт вынул из кейса несколько пластиковых папок с финансовыми документами и бросил их на стол.
– Мы вкладываем капиталы!
– возразил Кристофер.- Инвестируем средства в фармакологическую промышленность, в производство продуктов питания...
– Я все понимаю,- оборвал его Мамонт.- Но вы все время пытаетесь уклониться от прямого вопроса - откуда поступают эти капиталы? Чьи они?
– Послушайте, Майкл, вы говорите, как налоговый инспектор!
– Я говорю, как деловой человек, которого пытаются провести!- отрезал Мамонт.- Представляю примерное развитие событий. Допустим, я принимаю ваше предложение и легально работаю на Урале, пользуясь финансовой поддержкой фирмы. А после того как я открою сокровища, вы мне предъявляете счет, потому что вам тоже предъявят его те, кто даст деньги. Меня не интересует, обдерут ли вас, а что вы обдерете меня- это несомненно. Потому что я не вкладывал средства, но использовал и растрачивал свою интеллектуальную собственность! Которая, увы, мистер Фрич, в России никак не ценится! И поскольку фирма территориально расположена в этой стране, то на меня будут действовать ее законы. И я остаюсь с носом!
– Не волнуйтесь, мистер Прист, с вашей хваткой вы никогда не останетесь с носом. Вы попросту возьмете свое силой, как уже брали.
– Брал и буду брать, пока я работаю нелегально,- отпарировал Мамонт.- Но всякое вхождение в рамки закона обяжет меня платить долги, налоги, таможенные пошлины. Извините, мне не хочется в русскую тюрьму и у меня нет такой поддержки в среде государственных чиновников, как у вас.
– Хорошо,- вдруг согласился Фрич.- Пятьдесят один процент вкладываемых капиталов - это мои деньги. Остальные принадлежат партнерам. Мамонт отодвинул чашку с кофе и сел на столик перед Кристофером.
– Не знаю ваших партнеров, но допускаю, что это так. Однако, извините, господин Фрич, ваших денег в "Валькирии" не может быть. Вы не вступили еще в право наследства, а это значит, все банковские счета заморожены.
– Это деньги моего отца...
– В это я готов поверить. Объясните же тогда, кто подписывает расходные счета? Он? Ваш отец? Тогда почему я не нашел ни его подписей, ни самих счетов? Только не говорите мне, что уже нашли арийские сокровища и берете оттуда по семнадцать миллионов! Кристофер неожиданно бросил пластиковую папку на стол, в точности повторив движение Мамонта, и встал: - Я не могу открыть вам тайну источника финансирования! И не требуйте у меня этого! Это прозвучало довольно решительно, однако для убедительности не хватало страсти. Его подавленность начала проявляться в том, что он ощущал недостаток в какой-то двигательной энергии. У него было состояние, сходное с посленаркотической ломотой, и Мамонт вдруг подумал, что Кристофер попросту наркоман. К этому выводу не было каких-то характерных предпосылок, как и признаков "похмельного синдрома"; все вроде бы нормально, однако настораживала его эмоциональная депрессия, которую Мамонт объяснил вначале озабоченностью собственной судьбой. При первой встрече в гостинице он был совершенно иным человеком, хотя ситуация для него складывалась ничуть не легче. Он по-прежнему будто не замечал Дару. На него не действовало ни ее очарование, ни смуглые, красивые колени, что успевал отмечать сам Мамонт. Неуверенно двигаясь, Кристофер остановился у стены с дешевенькими обоями.
– Если вы не верите мне... если сомневаетесь в порядочности - пожалуйста, мы можем оценить вашу интеллектуальную собственность и оформить это соответствующим контрактом.
– Не контрактом - золотом,- спокойно сказал Мамонт, глядя ему в затылок. Кристофер медленно повернулся: - Чем? Вы сказали - золотом?
– Да, я сказал- золотом. Реальным, которое будет у меня в руках как залог вашей порядочности.
– Надо понимать, эквивалент?..
– Нет, металл. Кристофер вернулся к столику своей ходульной походкой, отпил кофе и вдруг швырнул чашку в угол.
– Не хочу этого пойла!
– куражливо, по-детски возмутился он.- Меня не возбуждает кофе!
– Ведите себя прилично,- железным, ледяным тоном неожиданно проговорила Дара, так что и Мамонту стало холодно.
– Простите,- сорванным голосом проронил Кристофер.- Я не пью кофе... Это гадость. Похоже, у него начиналась истерика, причем странная, незнакомо-бесстрастная.
– Простите,- еще раз повторил он,- я должен приготовить себе напиток...- и удалился на кухню. Дара пересела поближе к Мамонту и молча взяла его руку, ладонь к ладони. Он подумал, что она хочет что-то сказать ему, сообщить свои выводы и наблюдения, однако Дара молчала, глядя ему в глаза спокойно и невозмутимо. От ее руки исходило приятное тепло, и ничего больше. На кухне взвыл миксер, через некоторое время хлопнула дверца холодильника: богатенький мальчик умел обслуживать себя сам.
– Наркоман?
– одними губами спросил Мамонт. Дара отрицательно качнула головой, отняла руку на мгновение раньше, чем появился Кристофер. Он пил что-то наподобие взбитых сливок с какао из высокого стакана для коктейля, делая маленькие и частые глотки. В этом ощущалась жадность сильного голодного и жаждущего человека. Он не мог стоять на месте, все время двигался, пока не осушил стакан. Движения его становились энергичными и законченными, он оживал, выбирался из состояния неуверенности, как из трясины. И это его единичное питие не воспринималось как обыкновенная невоспитанность, а создавало впечатление ритуальности, как если бы мусульманин в присутствии христиан стал совершать намаз в положенный час.
– Сколько вы хотите получить за свою интеллектуальную недвижимость? спросил он, как-то заманчиво улыбаясь.- В долларовом эквиваленте. У него появилось чувство юмора...
– Меня интересует только металл, и только в слитках,- жестко ответил Мамонт.
– Понимаю... Так сколько?
– Пятьдесят миллионов. Любая недвижимость в России очень дорого стоит.
– Надеюсь, сюда же входит сумма, которую я предложил в качестве уступки? В нем просыпалась знакомая Мамонту самоуверенность.
– Нет, мне не нужны ваши уступки,- спокойно проговорил он.- Плюс к этой сумме руководство головной фирмой "Валькирия".
– Но зачем это вам?- изумленно воскликнул богатенький мальчик.- Впервые вижу человека, который сам выбирает себе такую обузу!
– Мне важно держать ситуацию под контролем,- сказал Мамонт.- Я лучше вас знаю, что такое Россия и что происходит здесь с богатенькими мальчиками через несколько месяцев. Не забывайте горький опыт своего отца.
– Простите, мистер Прист, это ваша жена?- вдруг спросил он.- Вы не представили...
– Да, это моя жена,- с удовольствием ответил Мамонт.
– О, я знаю, как ее зовут!
– воскликнул Кристофер.- Ее зовут мисс Очарование!
– Пусть будет так,- согласился Мамонт.- Не отвлекайтесь, Кристофер. Мы не закончили обсуждения всех проблем.
– Ах да, проблемы,- вздохнул он, глядя на Дару.- Они заключаются в том, мистер Прист, что вы не можете руководить фирмой "Валькирия". Нет, я верю в ваши организаторские таланты, и при некоторых условиях вы бы смогли управлять ею. Уверен, достигли бы колоссальных результатов. Но мои партнеры будут не согласны с вашей кандидатурой.
– Вы обладаете контрольным пакетом фирмы и не имеете веского слова?
– Имею, но это обстоятельство мало что значит,- пояснил Кристофер.- В своем кругу таких, как вы, мы называем плебеями. Простите за скверное слово, но это в самом деле так... У вас чудесная жена!
– Хорошо,- проронил Мамонт.- Когда я смогу получить свой металл?
– Разумеется, в обмен на похищенные материалы?
– Да, за исключением четырех дискет, которые вам так необходимы. Кристофер вскочил, заметался по комнате: - Вы обязаны вернуть все! И прежде всего дискеты!
– Я ничего вам не обязан,- спокойно сказал Мамонт.- Это вы обязаны выполнить все мои условия. Поскольку мне достается лишь уральское отделение фирмы и пятьдесят миллионов золотом, то и вам соответственная часть, я бы сказал, большая. Ну что такое четыре каких-то программы...
– Послушайте, вы умный человек!
– воскликнул Кристофер, набирая обороты.Неужели не догадываетесь, с кем имеете дело?
– Догадываюсь,- усмехнулся Мамонт.- С изворотливым молодым человеком, который стремится любой ценой не упустить своей выгоды.
– Это не мои выгоды!.. Это, если хотите, выгоды будущего человечества! А в данном случае - России.
– Вот как! Любопытно! Фирма работает на будущее человечества, а вы хотите отобрать у меня такой лакомый кусок? Тем более я хочу участвовать в этом!
– Не валяйте дурака, Прист!
– закричал Кристофер, багровея.- Берите, что вам дают, и убирайтесь. Вы что, не соображаете, с кем устраиваете торговлю?!
– Как же я могу соображать, если вы все скрываете?
– тоже возмутился Мамонт.- Хорошо, для ваших кругов я плебей,- но я- ваш соотечественник, и это нельзя игнорировать. А вы поступаете со мной, как с местным аборигеном! Хотите состояния войны- пожалуйста. Ваш отец однажды мне говорил теми же словами, как вы. Результат вам известен!
– Не пугайте меня!
– отрезал Кристофер.- Да, я сделал ошибку, поступил несколько самонадеянно, не учел ваших возможностей в России. Я обязан за это все расплатиться с вами, но вы запрашиваете нереальную цену! Так с соотечественниками не поступают... И вы не учитываете своих возможностей! Я отдаю вам на откуп весь Урал! Занимайтесь поиском сокровищ легально, применяйте там все ваши насильственные методы. В случае чего я здесь улажу любой конфликт... Но не суйтесь управлять "Валькирией"! Это не вашего ума дело!
– Ах, Кристофер, какой вы эмоциональный мужчина!
– с неожиданным восторгом воскликнула Дара.- На вас так приятно смотреть, но раздражение вас не украшает. Он как-то враз не то чтобы сник, а будто подавил в себе эмоциональную резкость.
– Вы так считаете, миссис Прист?
– Сядьте, прошу вас.- От ее голоса по коже Мамонта побежали какие-то горячие, щекочущие мурашки, будто капли расплавленного воска. Кристофер опустился в кресло: - Я пытаюсь объяснить вашему мужу очевидные вещи. А он не может понять...
– И я ничего не понимаю, Кристофер,- продолжала обжигать Дара.- Мне нравится ваш темперамент, но поберегите его для другого места. Он не терял рассудка; он оставался прежним, по крайней мере внешне, и одновременно как бы не мог владеть собой. Это его странное состояние Мамонт заметил еще там, во дворе дома на улице Рокотова, когда Дара устроила танцы под листопадом. Он и сам, вместе с Кристофером, ощущал что-то подобное и, чтобы не поддаваться очарованию, стиснул кулаки, пытаясь проанализировать, отчего же это происходит. Голос Дары был знаком и привычен, однако в нем появилась некая тембровая окраска, гипнотическая тональность, вероятно, действующая на подсознание, пробуждающая в нем глубинный инстинкт-отклик на зов самки. И отмолчаться на этот зов было невозможно. Одиссей знал, что другого способа нет, как залить воском уши своих спутников.
– Вам же нетрудно рассказать для меня все как есть,- продолжала она.- И в наших отношениях не останется никаких недомолвок. Всякая недосказанность порождает недоверие, а мне бы очень хотелось, чтобы вы с моим мужем нашли общий язык. Тогда бы мы стали чаще встречаться и обсуждать наши общие проблемы.
– Говорите, говорите,- прикрыв глаза от наслаждения, пробормотал Кристофер.- Хочу вас слушать...
– Сначала вы, Кристофер,- слегка отрезвила Дара.- Удовлетворите мое женское любопытство: что же готовит фирма с таким звучным названием "Валькирия" для будущего России?
– Только ради вас, миссис Прист!
– клятвенно проговорил он.- Мы с вами понимаем друг друга, не так ли?
– Несомненно!
– В таком случае позвольте предложить вам напиток. Он приготавливается из натуральных продуктов. Я уверен, ничего подобного вы не пробовали! Кристофер поспешил на кухню.- Это божественный напиток. Вам многое сразу станет понятно. Я назвал его "Валькирия"! Едва он удалился, как Дара снова взяла руку Мамонта, разжала его кулак и приложила ладонь к ладони...

Только на другой день помощник разыскал статью Зямщица, которая была опубликована в областной газете "Русский Север". Она могла бы вызвать сенсацию либо ажиотаж среди населения, имеющего золотые зубы и коронки, поскольку там сообщалось, что вместе с повышением солнечной активности начнется распад некоторых металлов, имеющих большой удельный вес. Особую опасность представляют бытовые предметы и изделия из золота или позолоченные - ножи, вилки, тарелки, а также зубы, кольца и прочие украшения, продукты распада которых в виде солей, попавшие в кровь, буду вызывать необратимые процессы в психике человека. Древние прекрасно знали об этом явлении и использовали золото лишь в качестве ритуальных принадлежностей. Самое страшное, что эта экологическая катастрофа произойдет незаметно, без всяких взрывов и потрясений. Люди, имеющие в обиходе желтый металл, попросту сойдут с ума, превратятся в полуживотных с основными инстинктами. Медицина в данном случае ничем помочь не сможет, ибо "золотая радиация"- заболевание прежде всего нравственное, нежели физическое. Зямщиц предвещал точные сроки начала и конца катастрофы - с первого по четырнадцатое марта 1999 года. Прочитав статью, полковник потрогал языком три своих золотых зуба и забросил газету - ладно, доживем - увидим. После встречи с этим "человеком из будущего", как он мысленно называл Майкла Приста, работать дальше было бессмысленно. Специальный отдел, этот долго и бережно собираемый из суперсовременных вагонов состав, намертво прирос к рельсам. Разумеется, случилось это потому, что стал паровоз, тягловая сила, придающая движение эшелону. Тупика не было, как и красного семафора; путь был открыт но двигаться по нему не хотелось. Втолковывая Присту мысль, что искать в России нечего, он прежде всего втолковал ее себе и тем самым потерял всякую охоту тянуть состав по предлагаемому пути. Ему стало отвратительно делать хотя бы видимость движения. В стоящем эшелоне что-то еще крутилось, работали какие-то полуавтономные системы, однако они больше раздражали полковника, и было желание выключить все: архивную, аналитическую группы, которые все еще ковырялись в бумагах и тыкали кнопки компьютеров, вывести всю агентуру, работающую во всевозможных партиях и движениях оппозиции, и "положить на дно" зарубежное отделение. Всю эту простаивающую силу сейчас можно было бросить на поиски Кристофера Фрича, богатенького мальчика, однако и этого делать полковник не собирался. Другой иностранец, Майкл Прист, обещал выдать его, как только исчезнет необходимость удерживать в заточении. Но как динамичный и деятельный человек, Арчеладзе не терпел статического состояния. Мысль работать на будущее его грела, однако поскольку он никогда не работал на него, то не имел представления, каким образом он и его опыт могут пригодиться для этого будущего. Оно представлялось полковнику некой неясной, размытой тенью, без формы и без содержания что-то вроде привидения, маячащего на горизонте, потому что он никогда не думал о нем. Привычка фиксировать время всякого события незаметно стала характером. Полковник был накрепко привязан к сегодняшнему дню; он тянул его в пучину, как камень, привязанный к ногам. Этот человек из будущего поманил его за собой, по не искру надежды посеял, а глухое разочарование, ощущение собственной непригодности. Он уже был не в том возрасте, чтобы, задрав штаны, бежать сломя голову за привидением. Для веры в будущее ему требовалось увидеть его, ощутить дыхание, прикоснуться к нему, иначе все это - фантазии, романтика, химера. Раздумывая так, полковник пришел к убеждению, что следует самому, своими руками, задушить собственное дитя - сверхсекретный отдел по поиску золотого запаса. Способ переправки его на Запад найден; для пущей убедительности найти подходы к свидетелям и исполнителям - Жабину-Жабэну и Петрову в Израиле, добиться от них подтверждения информации старика Молодцова и, стиснув зубы, потом доложить обо всем "папе". И сразу же подать в отставку! Здесь, в этих стенах, не только на будущее, а и на сегодняшний день уже ничего не сделаешь... Как-то машинально он открыл ящик стола, начал перебирать бумаги и вдруг поймал себя на мысли, что уже начал чистить за собой место, выбирая, какой документ уничтожить, какой сдать или унести домой. Полковник резко закрыл стол - слишком рано начал собираться... Он попросил по селектору вызвать к нему Воробьева и Нигрея: посвящать в тайну перекачки золота кого-либо из оперативной группы он не хотел. Если уж затемнил сразу, то надо темнить до конца.
– К вам рвется на прием майор Индукаев,- между прочим сообщил секретарь.Просит выписать пропуск...
– Кто такой? Чей майор?
– Не наш, ракетчик армейский...
– Весь самотек - к помощникам!
– распорядился Арчеладзе.- Сколько раз говорить?
– Майор утверждает, что у него секретная информация,- сказал секретарь.- И хочет говорить только с первым лицом.
– Лейтенант! Ты, кажется, засиделся в секретарях!
– вспылил Арчеладзе.- Я тебя отправлю топтуном! В наружку, понял? Когда научишься убеждать всех этих желающих?.. Он оборвался на полуслове, поняв, что зря кричит и не лейтенант тут виноват...
– Я с удовольствием пойду в наружку, товарищ генерал,- неожиданно согласился секретарь.- Это для меня не наказание.
– Ладно, пусть выпишут майору пропуск,- согласился полковник.- Приму через час. А ты можешь принести рапорт, подпишу. У полковника вдруг возникла мысль посадить в приемную Капитолину. Пусть всегда будет рядом, пусть не эти краснощекие парни, а она входит к нему в кабинет, говорит с ним по селектору - она единственная освещала ему путь к будущему личной жизни, которую полковник давно отделил от службы. Воробьев пришел к нему почему-то в форме: при бороде в военном кителе он напоминал лихого казака. Встал у порога, что раньше с ним не бывало.
– Ты что это вырядился?
– спросил полковник.
– Иногда хочется, а нельзя,- вздохнул тот.- Теперь чую, конец моей службе.- Так хоть поносить, пока можно.
– Ладно, не скули,- бросил полковник, не глядя,- Садись. Воробьев сел на край стула, вероятно, стараясь соблюдать дистанцию с начальником.
– Не скулю, товарищ генерал, а подыскиваю себе место.
– Подыскал?
– Примерно да... В коммерческой структуре, начальни-ком службы безопасности. А не возьмут - пойду грибы собирать. На рынок потом, кучками продавать... Выручка в день - ёкарный бабай!
– Хватит болтать!- оборвал полковник.- Где Нигрей?
– Нигрей в свободном поиске,- сказал Воробьев.- Вчера вечером позвонил, сказал, чтоб не ждали сегодня. Куда-то собирался засесть.
– Что за самодеятельность?
– снова вскипел Арчеладзе.- Он что, таким образом искупает свою вину?.. И полковник заставил себя замолчать: когда паровоз не тянет, это же естественно, что вагоны катятся сами по себе...
– Если еще раз свяжется, скажи, пусть бросает все и ко мне,- добавил он.А ты сейчас же отправляйся к Жабину Сергею Васильевичу. Да переоденься!.. Хотя нет, иди-ка к нему в форме. Допроси его на предмет амальгамации золота. Куда возил, сколько... В общем, сделай ему прессинг. И одновременно - литерные мероприятия. И чтобы жена его при разговоре была. Потом послушай их обсуждение. Она из него выпотрошит правду... Да не ставь этот морозильник под окна! От него за версту тянет слежкой. Возьми другую машину.
– Есть, товарищ генерал,- без энтузиазма сказал Воробьев.- Разрешите идти?
– Что ты раскозырялся, Володя?
– мирно спросил Арчеладзе.- К чему вся эта потеха?
– Генерал, он и в Африке генерал...
– Ладно, не сердись на меня,- полковник подал ему руку.- Никто тебя из отдела не гонит. Уйдем, так вместе.
– Грибы собирать?- серьезно спросил он.- А куда мы еще уйдем?
– Да, брат, у нашей службы нет будущего,- согласился полковник.- Поэтому придется самим побеспокоиться о нем.
– Это у жандармерии нет будущего?
– удивился Воробьев.- Пока есть политика, будет и служба. Без работников плаща и кинжала не обойдется ни один режим. И у нашего отдела будущее - дай Бог!..
– А я больше не хочу его,- неожиданно для себя признался полковник.- Не греет служба... Ну все, иди! После ухода Воробьева полковник написал задание зарубежному отделению, чтобы разыскали в Израиле Владимира Петрова и постарались выяснить вопросы, связанные с амальгамированием золота. Он сам отнес текст шифровальщикам и, возвращаясь назад, увидел в приемной незнакомого майора-казаха, который вытянулся перед генералом.
– Разрешите, товарищ генерал? Майор Индукаев.
– Входи, майор,- бросил на ходу полковник. По виду вояка был из дальних, Богом забытых гарнизонов, большого начальства видел мало, поэтому слегка робел, стоял навытяжку, как оловянный, и сильно волновался.
– Садись, майор,- просто сказал Арчеладзе, чтобы расслабить собеседника.Как служба?
– А вот, товарищ генерал!
– Индукаев чуть улыбнулся и, сняв фуражку, показал венчик черных, смолистых волос на затылке.- Десять лет боевого дежурства.
– Да, брат, мы тут тоже лысеем,- согласился полковник.- Ну, рассказывай, с чем пришел.
– Я служил на точке в Архангельской области, товарищ генерал,- сообщил майор.- Стратегические ракеты "СС-20".. Вам же можно все говорить?
– Да, пожалуй, все,- подтвердил Арчеладзе.- Говори.
– Дивизион попал под сокращение, как только начали разоружаться,- сказал Индукаев.- Меня перевели в Рязань, три года назад. Теперь я служу там, в должности прораба, строим дороги.
– И много построили?
– начинал терять терпение полковник.
– Нет, ничего, ни километра... Пока казармы строим.
– Чем же я могу помочь? Достать кирпича? Он не понял издевки, отрицательно замотал головой: - Кирпича хватает, товарищ генерал. Только деньги плати...
– Что же тебе недостает, майор? Он вдруг смутился: у пего не хватило смелости решиться на что-то и произнести первое слово. Он замолчал, как растерянный, не знающий урока школьник. Сидел, жалко молчал, и в глазах его медленно вызревал страх. Мгновенно пересохшие губы склеились, задрожали пальцы, мнущие поля фуражки. За этим наблюдать было странно: ничего еще не сказал, но уже перетрусил от одной мысли, что придется сказать. Полковник молча сходил в комнату отдыха и принес ему стакан с минеральной водой.
– Попей, майор, легче станет... Тот отпил несколько глотков, но легче ему не стало. Он даже попробовал откашляться, протолкнуть ком в горле, да, похоже, у майора закупорились мозги. Он наверняка давно служит в России, среди русских, разучился скрывать внутреннее состояние. Это уже не походило на робость- в нем совершалась какая-то внутренняя борьба Пришел подготовленным и убежденным, и вдруг, оказавшись перед генералом, сильно усомнился в том, что хотел тут изложить, передумал, испугался и теперь не видел выхода из положения.
– Давай, майор, рассказывай,- неторопливо подтолкнул полковник.- Тебя как по имени-отчеству?
– Борис Рамазанович,- не сразу выдавил Индукаев упавшим голосом.- Когда я волнуюсь... плохо говорю. Забываю по-русски... Это он уже врал! Русским он владел отлично и, скорее всего, не помнил своего родного языка.
– Да, стратегические ракеты у нас были в надежных руках,- проворчал Арчеладзе.- Можно и не сокращать: все равно бы не взлетели. А ведь он проходил специальную психологическую подготовку, обязательную для офицеров на боевом дежурстве. Должен был уметь владеть собой в самой экстремальной ситуации. На плохие нервы тоже не сошлешься - списали бы в один миг, отправили на пенсию, потому что идет сокращение армии и не знают, куда пристроить здоровых офицеров.
– У меня была отличная смена,- попробовал оправдаться он.- Это сейчас я переквалифицировался...
– И пришел рассказать мне автобиографию, а, Борис Рамазанович? усмехнулся полковник.
– Нет, товарищ генерал,- глаза у майора блеснули.- Ракеты сняли с боевого дежурства, извлекли из пусковых шахт... И транспортировали! На уничтожение! Нас разоружили! Мы сейчас не можем противостоять...
– Понятно!
– отрезал Арчеладзе.- Ты ошибся адресом, майор. Иди к министру обороны...
– Я не ошибся,- Индукаев стал ломать свою фуражку.- По адресу явился... К вам, товарищ генерал. Потому что ракеты транспортировали, а шахты взорвали. Но не все. Одну оставили целую, с пусковым оборудованием и всеми системами. А армейскую охрану заменили. Какие-то люди приехали, в камуфляже, спецбригада. Я собирался уезжать, документы ждал. У меня семьяжена и четверо детей... И тут вызывают в штаб, меня и еще одного, майора Горстева. Командир дивизиона говорит: "Заработать хотите? Садитесь в вертолет и на точку". И сам с нами полетел... Прилетели, а шахта в порядке, ракетный кран работает. Поставили задачу - спуститься в бункер, пройти к пусковой установке и перекрыть систему охлаждения. Там в стволе шахты порвали трубопровод и потек газ. Мы переоделись в защиту и полезли... Ракеты снимали в спешке, ничего не отключено. Крановщик у них был неопытный, наверное, гражданский. Опускал контейнер и зацепил трубу... Мы один вентиль нашли, перекрыли, а утечка все равно есть. Надо всю линию смотреть. Я полез в шахту, а там эти контейнеры стоят. Думал, взрывчатка, только уж сильно много. А тот, которым трубу прорвали, упал в шахту, видимо уронили. Его искорежило, а одна стенка лопнула по сварке и дыра большая. Я фонарем посветил - битые ящики и что-то блестит. Рукой залез, вытаскиваю - золото. Слиток такой, чушка... А там еще... Говоря это, он ни разу не поднял глаза, бубнил себе в фуражку, лежащую на коленях, и нещадно мял, трепал ее. Полковник отнял у него головной убор и положил на стол.
– Ну, а дальше-то что, Борис Рамазанович?
– Дальше?.. Проверили весь трубопровод, нашли утечки на стыках, перекрыли,- майор поковырял заусенцы.- Наверх поднялись, переоделись и в душ. Нам сразу деньги выплатили, по полмиллиона каждому.
– Напарник твой, Горстев, видел, что в контейнерах?- спросил полковник.
– Не видел,- он на мгновение вскинул глаза.- Я ему в бункере сказал, что это не взрывчатка, а золото. Он не поверил, засмеялся...
– Ты хорошо разбираешься в золоте, майор?
– В золоте не очень, но от взрывчатки отличу...
– А как ты определил, что там золото?
– В руки взял,- объяснил Индукаев.- Слиток маленький, а вес... Килограммов тридцать. Да и по цвету видно... Какие-то цифры выбиты.
– Что не прихватил с собой слиточек-то?
– усмехнулся Арчеладзе.- Сейчас бы вон как пригодился. И не пошел бы в прорабы...
– Думал,- признался он,- но испугался. Правда, нас не обыскивали потом, но пропустили через душевую и смотрели, как переодеваемся.
– Кто смотрел?
– Какие-то штатские... И охрана.
– Какая охрана?
– В камуфляже не поймешь. Полковник стал к окну и долго глядел на улицу. Майор притих за спиной, но чувствовалось, сидит настороже, как суслик у норки.
– Все это очень любопытно,- проронил полковник.- И что, вы потом так и улетели в жилой городок? Подписки с вас не брали?
– Нет, не брали... Я потом уехал через два дня. Вместе с семьей, к новому месту назначения.
– Они, эти люди... сами не могли перекрыть газ?
– Там же надо знать систему, где что...
– А теперь скажи-ка мне, Борис Рамазанович,- Арчеладзе обернулся к майору,- с чего это вдруг ты сейчас ко мне явился? В шахту лазил в восемьдесят девятом?
– Так точно...
– Спохватился только сейчас.
– Давно хотел, думал,- с готовностью ответил Ин-дукаев.- Когда услышал, что золотого запаса осталось всего двести сорок тонн, подумал... А куда идти? К кому? Не знал же, ищут или нет.
– И тут решился?
– Узнал, что ищут... Полковник молча подошел к нему, бесцеремонно расстегнул китель майора, содрал его с плеч и вместе с фуражкой отнес к секретарю в приемную.
– Пусть у тебя тут посидит "майор",- сказал он.- Понадобится - вызову.
– И, положив одежду на стул, вернулся в кабинет.
– Узнал, говоришь, что ищут? А от кого узнал? Мы по радио рекламы не давали.
– В особом отделе части,- сказал майор.- Разговорились с особистом...
– С каким? Кто такой?
– Капитан Рыскаев, мой земляк...
– Рыскаев?- изумился полковник.- Ну и Рыскаев... Ты зайди-ка в соседний отдел, майор, и спроси, чем занимается Арчеладзе. И тебе не скажут, потому что не знают. А капитан Рыскаев в Рязани знает! Вопрос - откуда?
– Мне неизвестно, товарищ генерал,- с неожиданным упрямством проговорил Индукаев.- Мне Рыскаев посоветовал, вашу фамилию дал. Мы с ним подружились, с капитаном... Арчеладзе оперся одной рукой на спинку стула, другой - о стол и навис над майором.
– Теперь послушай-ка меня, сынок,- жестко и резко сказал он.- Все ты тут складно мне напел. Только вот сробел в самом начале, чего-то испугался. Но потом хорошо говорил, продуманно... Да ведь наврал же! От начала до конца. Единственная правда, что у тебя четверо детей. Остальное - вранье!
– Никак нет, товарищ генерал...
– Ты что, идиот?!
– рявкнул Арчеладзе.- Да если бы ты увидел в шахте золото - назад бы не вернулся! Так бы и прикопали в бункере!
– Они не знают, что я видел...
– А когда узнали?.. Ты бы уже валялся где-нибудь с перерезанным горлом! Вместе с напарником! Хотя он ничего не видел... Майор медленно помертвел, замер, превратившись в каменное изваяние с желтым лицом.
– Встать!
– приказал полковник.- Отвечай, кто послал? Индукаев вскочил, вытянулся и снова замер. На лбу заблестел пот. Желтый голый череп напоминал обкатанный голыш, а лицо стало непроницаемым и бесчувственным.
– Запомни, майор,- глухо и властно проговорил Арчеладзе.- Не выпущу тебя отсюда, пока не скажешь. В казематах сгною! Твоих детей лишу отца, грех на душу возьму... Отсюда не выйдешь! Из желтого он медленно превратился в серого, набрякло и отяжелело лицо. Полковник обошел Индукаева, как статую, и сел в свое кресло.
– Есть же какие-то другие ценности, кроме денег, майор,- проговорил он, глядя мимо.- Здоровье, свобода, дети... А ты погнался за деньгами, офицер... Сколько обещали? Миллион? Два?
– Денег не обещали,- вдруг сказал Индукаев.- Квартиру надо... Мне жить негде.
– Всего-то?
– А разве этого мало, когда нет крыши над головой?.. Дадут квартиру, могу остаться в России. Не хочу ехать в Казахстан, а казахов отправляют...
– Кто обещал квартиру? Индукаева мелко затрясло, заплясали губы- не мог вымолвить ни слова...
– Ну, что раскис?! Кто послал ко мне?! Майор неожиданно упал на колени.
– Пожалейте детей, товарищ генерал... Скажу, я скажу, только детей, детей... Полковник никогда не видел в своем кабинете плачущего мужчину...

15

Кристофер поставил на стол три высоких бокала и тренированной рукой наполнил их из колбы миксера жидкостью, по виду напоминающей какао со сливками.
– Прошу вас, господа. Мистер Прист? Это не отравлено. Мамонт отхлебнул глоток - по вкусу напиток напоминал кислород, но сильно отдавал миндальным орехом. Пена тихо шипела в бокале, оставляя стенки чистыми и сухими.
– Пить следует маленькими глотками и быстро,- поучал он, опрастывая свой бокал.- "Валькирия" усваивается уже во рту, но это не наркотик и не алкоголь. Все компоненты приготовлены из натуральных продуктов и газов. Никаких квасцов, дрожжей, холестерина. Это уникальный и божественный напиток. Сегодня вам можно не обедать: достаточное число калорий вы уже получили. Мамонт отпил чуть больше половины и отставил бокал. В гортани и носу приятно пощипывало, как от хорошего шампанского.
– Вы приехали в Россию как рекламный агент?
– спросил он.
– Мистер Прист, "Валькирия" в рекламе не нуждается,- Кристофер, улыбаясь, смотрел на Дару.- Вся реклама - попытка сбыть негодный товар. "Валькирия" пойдет по России из рук в руки, без фирменных магазинов и торговых палаток. Она пойдет, как таинственная женщина, которую желают все и все провожают жадными взглядами. Вы слышали о таком продукте, как гербалайф? Это основанное на травах сбалансированное питание. Нет, мы не имеем отношения к Марку Хьюзу и его гербалайфу, но давно и пристально наблюдаем за его опытом, должен сказать, весьма полезным для нас. Нравится его идея, размах и напор. "Валькирия" обольстит Россию таким же путем, но более стремительным, ибо имеет другие качества и очень низкую цену. Мы не имеем намерений зарабатывать на этом миллиарды. Пусть дистрибьютеры получат продукт бесплатно и продают по цене, установленной нами, пусть они зарабатывают себе на жизнь. А отсюда, из России, "Валькирия" отправится завоевывать мир. Мамонт прислушивался к собственному состоянию. Сначала по телу разошлось благодатное тепло, затем в суставах и крупных мышцах спины появилась легкая и тоже приятная ломота, как после хорошего сна. Хотелось потянуться, размяться интенсивными движениями: во всем теле ощущалась легкость. Наконец, в солнечном сплетении и спинном мозге возник какой-то веселый, пузырящийся, как шампанское, жар.
– Почему начали с России?
– спросил Мамонт.- Ваш напиток имел бы успех на Западе.
– Только из гуманных соображений!
– мгновенно ответил Кристофер.- Запад сыт тем, что имеет. Россия голодна, измучена режимами, идеологиями. "Валькирия"- это глоток свободы. Пусть русские испытают ее, они заслуживают ее в мученической жизни.
– Возможно, вы великий гуманист,- предположил Мамонт.- Но в России понятие "свобода" не значит находиться в некоем состоянии эйфории бездумной жизни.
– Да, возможно,- согласился он.- Вы правы, я плохо знаю нынешние нравы узкого круга лиц, которые называют себя бизнесменами, предпринимателями. В их обществе много людей, которые не уважают закон, почитают первобытные отношения силы... Они- не Россия, эти новые русские. А ту, настоящую Россию, мистер Прист, я знаю довольно хорошо, поскольку давно занимаюсь проблемами русского этноса. Это огромный и неуправляемый парод, заселяющий такую же огромную территорию. Для утверждения нового мирового порядка мало проводимых здесь реформ. Они ничего, кроме хлопот и разочарования, не дадут. И это известно сведущим людям. При том национальном характере, который существует сейчас, вхождение россиян в мировое сообщество всегда будет проблематично. Непредсказуемость, особый род мышления, внезапная агрессивность, поклонение химерическим идеям... "Валькирия" освободит русских от собственной судьбы, которая им самим становится в тягость. Пусть российские мужики пьют этот божественный напиток, а не водку. Пусть они занимаются любовью с женщинами, а не воюют. Вам сейчас хочется заняться любовью, мистер Прист? Мамонт уже несколько минут ощущал предоргазмовую сладкую боль в позвоночнике. А рядом лучились огромные глаза Дары, и ее высокая грудь начинала захватывать воображение. Он никогда не испытывал такой страсти к женщине; привычные способы самоуправления в таких ситуациях сейчас не срабатывали, не держали ни нравственные, ни психологические барьеры, и он спасался тем, что, мысленно вызвав образ Валькирии, старался удержать его перед взором...
– Мне не хочется заниматься любовью,- проговорил он сквозь зубы.Продолжайте, я слушаю...
– Сексуальная революция всколыхнула и омолодила кровь многим нациям Запада,- бесконечно двигаясь, пояснил Кристофер.- Возникли интерес к жизни, энергия, страсть, особая субкультура, основанная на взаимоотношениях мужчины и женщины. Чопорность в половых отношениях порождала скованность наций, неспособность их к движению. Нельзя идти вперед с тяжелым и ненужным хламом прошлой эстетики. Сексуальная революция отсекла постромки, и повозка с тяжелым грузом покатилась сама собой, а освобожденные кони понеслись вперед. То же самое мы должны сделать в России. Только иным способом, поскольку сексуальная революция не годится для русских. Она несет за собой нежелательные для мира побочные явленияагрессивность, преступность, наркоманию. "Валькирия" - чистый продукт и самый приемлемый для этой страны.
– Вы хотите наладить его производство в России?- спросил Мамонт.- На базе фирмы "Валькирия"?
– Да, мистер Прист.- Кристофер сел напротив Дары.- И не только. Далее следует организация сети дистрибьютеров, супервайзеров, табуляторов, которые станут распространять продукт. Из рук в руки! Я создам культ "Валькирии", ее почитание, преклонение перед ней. Каждый третий человек будет ее жрецом...
– О, Кристофер, я хочу быть первой жрицей!
– воскликнула Дара."Валькирия" приводит меня в восторг!
– Для вас, миссис, все что угодно!
– раскланялся гиперсексуальный мальчик.- Я подарю вам весь комплект продукта. Эта пробная партия изготовлена в Южной Америке... Он метнулся на кухню. Дара взяла руку Мамонта.
– Спокойно, милый,- промолвила одними губами.- Так нужно... Кристофер вернулся с небольшой упаковкой, напоминающей торт, на крышке которого мужчина целовал женщину. Их перечеркивала надпись - "Валькирия". Он преподнес коробку Даре, поцеловав руку.
– Ах, миссис... Если бы вы были свободны от старого багажа...
– Увы, не свободна,- вздохнула она.- У меня ревнивый муж. Бойтесь его, Кристофер.
– Надо полагать, в дискетах технология производства "Валькирии"?
– сухо спросил Мамонт.
– И потому я требую их в первую очередь!
– Могу я рассчитывать на определенный процент от прибыли? поинтересовался Мамонт.
– Ваш муж невыносим!
– Кристофер вскинул руки.- Он помешан на выгоде! Но я же сказал: прибыли не будет. Производство "Валькирии" заведомо убыточное предприятие.
– Хорошо, я могу получить продуктом!
– Он сумасшедший!
– Это все для меня,- ласково ответила ему Дара.- Майкл безумно влюблен. Он обещал положить весь мир к моим ногам.
– Вы достойны этого!
– с сожалением признал Кристофер.- Я бы тоже хотел положить его перед вами... Да, мистер Прист, вы получите свою долю продукта.
– Это следует оформить контрактом,- тут же заявил Мамонт.- Подготовьте его вместе с металлом к моменту передачи материалов.
– А как скоро я получу материалы?
– Как скоро будет металл.
– Этот презренный металл могут доставить завтра,- согласился Кристофер.Но мне будет необходима охрана.
– Никакой охраны!
– заявил Мамонт.- И никаких третьих лиц.
– Я стану охранять вас,- своим гипнотическим тоном проговорила Дара.- Вы доверите мне это, Кристофер?
– Безусловно, миссис...
– Утром я пригоню машину,- продиктовал Мамонт.- Мы вместе поедем к месту, где вы получите металл. Погрузите золото, я сяду к вам в машину. И передам материалы.
– В моем присутствии, мой мальчик,- добавила Дара. Кристофер тихо простонал и прикрыл глаза: - Завидую вам, Прист...
– Итак, завтра в восемь утра,- Мамонт встал.- Я похлопочу, чтобы вам включили телефон.
– До завтра, миссис!
– провожая, сказал Кристофер.- За вас готов отдать все золото, что имею.
– До завтра,- проронила она.- Благодарю за подарок. Мамонт едва удержался до машины. И когда они захлопнули за собой дверцы "Линкольна", он обнял Дару и стал целовать лицо, глаза и губы - жадно и восторженно, как подросток.
– Прекрати, Мамонт!
– холодно сказала она, пытаясь высвободиться.- Раскис от какой-то гадости!
– Я раскис от победы!
– чуть не крикнул он.
– Не спеши, милый,- жестко проговорила она, однако расслабилась.- До победы теперь еще дальше... Мамонт с сожалением выпустил ее из объятий, включил двигатель и тронулся с места. Дара смотрела в одну точку.
– Мне известно, что мы пили с тобой,- сказала она.- В монастырях поклонников культа Фаллоса в Тибете существовал обряд жертвоприношения. Избирали двух разнополых детей грудного возраста. Мальчика воспитывали в мужском монастыре, девочку - в женском. До двенадцати лет они никогда не видели друг друга. Мальчик не имел представления, как выглядит женщина, девочка никогда не видела мужчин. Но им ежечасно говорили друг о друге, описывали девочке красоту мальчика, а мальчику - девочки. И все время давали напиток, по составу примерно такой же, что отведали мы. Только он назывался "эликсиром любви". Основной возбуждающий компонент его доледниковое растение трапа патанс. Это водяной орех, который сохранился доныне... В день жертвоприношения подростков в последний раз поили эликсиром и вводили в храм Фаллоса. Они бросались друг к другу, мгновенно сливались и умирали от оргазма. Таким образом возносилась жертва... Но сами жрецы никогда не пили эликсира. Мамонт все внимание старался переключить на дорогу, рисковал, перестраиваясь из ряда в ряд, и обгонял, опасно выезжая на встречную полосу,- пытался таким образом сбить томящую боль в спинном мозге. И не мог. Напротив, от движения и риска она усиливалась, становилась мучительной, захватывала мысли и чувства.
– Ничто не ново в этом мире,- продолжала Дара.- Все уже было, и не раз... Вещий Гой Зелва однажды сказал, что история Содома и Гоморры - не библейское сказание. О них есть упоминание в Весте. Только города эти назывались Садам и Гамара. Постоянство жизни и Движение смерти. Жители Гамары открыли "эликсир любви" и, ликуя, медленно умирали от плотской страсти. Между тем жители Садама с ужасом смотрели на самоубийц и пытались защититься от этого эликсира. Но однажды ночью гамарцы принесли глиняный сосуд и поставили его на площади Садама. Утром разгневанный управитель при большом стечении парода взял камень и разбил сосуд. Но брызги полетели в горожан. Слизывая их с губ, они вкусили "эликсир любви", и на этом оборвалось их постоянство жизни. Всякое вмешательство в высшее чувство любви- дорога к гибели, ибо любовь- это истинное сокровище варваров. Она заметила его состояние и замолчала. Мамонта била дрожь, лицо становилось неуправляемым, гримаса сладострастия перекашивала его, изо рта потекла нить слюны...
– Тебе совсем плохо, Мамонт?
– спросила Дара. Он лишь качнул головой, не в силах говорить. Язык не слушался...
– Сейчас будет поворот направо,- сказала она.- Потом езжай прямо. Мамонт послушно повернул и поехал по неширокой, пустынной улице. Попробовал кусать губы, но даже боль теперь казалась ему сладкой...
– Думай о Валькирии!
– приказала Дара. Разум тоже становился неуправляемым, казалось, мозги превратились в жиле, и не хватало воли держать образ Валькирии перед взором или хотя бы думать о ней, мысленно повторяя имя. Она виделась лишь обнаженной и усиливала страсть...
– Останови здесь,- велела Дара.- Сейчас пойдешь со мной. Мамонт затормозил возле какой-то церкви, качаясь, словно пьяный, выбрался из машины.
– Идем! В храме было тихо и пусто. Служба давно закончилась, в медных подсвечниках догорали огоньки. Дара подвела его к иконе Богородицы.
– Приложись,- потребовала она, и наклонила рукой его голову. Он поддался, поцеловал тонкую руку, утонувшую в меди оклада. И почти сразу ощутил, как отступило наваждение мучительной страсти. Ошеломленный этим, он остался стоять перед образом.
– Гои почитают ее как Вещую Валькирию,- сказала Дара и тоже приложилась к иконе.- Задолго до рождения Ее Сына волхвы, Вещие Гои, увидели звезду, еще не взошедшую на небосклоне, и отправились в путь. Поэтому они пришли первым и поклонились Сыну и Матери. Непорочное зачатие - удел Вещих Валькирий. Мамонт вышел из храма совершенно успокоенным и с чувством облегчения, словно отмылся от грязи и переоделся в чистые одежды. Но в машине вдруг увидел упаковку "Валькирии",- этот продукт лежал здесь как доказательство того, что до победы и в самом деле стало еще дальше...

Майор Индукаев утверждал, что этих людей он никогда раньше не встречал, за исключением одного - седого полковника с розовым, моложавым лицом, которого видел в штабе части за несколько дней до того, как к нему пришли эти незнакомцы. Полковник был чужой, по виду приехавший из Москвы, поскольку от столичных вояк исходит особый неармейский запах... Этот полковник привел с собой двоих в гражданском. Он сам не представлялся и не представлял своих товарищей: у майора сработал армейский инстинкт веры- в мундир и старшинство звания. Тем более что видел уже полковника в штабе, а лицо было запоминающимся. Они пришли в строительный прорабский вагончик, когда майор обедал- ел из котелка гречневую кашу с мясом, принесенную из солдатской столовой. Застали его в неловком положении - с набитым ртом, и майор не знал, то ли дожевать и проглотить, то ли выплюнуть эту кашу- чужую, солдатскую: гости могли подумать, что он объедает рядовых... Тут уж было не до представлений и прочих формальностей. Как показалось Индукаеву, старшим из пришедших был не полковник, а один гражданский - человек лет пятидесяти пяти. По поведению он не был военным, но чувствовалось, что имеет большую власть над своими товарищами. Выглядел он не совсем здоровым человеком- желтое, сухое лицо, как у страдающего хроническим гастритом. Майор насмотрелся на таких больных еще на службе в ракетной части. Второй гражданский имел очень хорошую примету: протез кисти левой руки, пальцами которой можно было совершать некоторые движения- брать бумагу, сигареты, носовой платок. В разговоре он участия не принимал, но очень внимательно слушал. На вид лет сорока пяти, толстый, с двойным подбородком, но очень подвижный. Сначала пришедшие поспрашивали о службе, семейном положении - но все проформы ради. У майора сразу сложилось впечатление, что они все знают о нем, даже его друзей и знакомых по прежней службе на точке. До этого момента Индукаев считал их проверяющими из штаба округа. Однако, когда старший гражданский без всяких прелюдий спросил, готов ли он выполнить специальное задание, стало ясно, что они из особого отдела либо из Главного разведуправления. Майор подумал так потому, что было произнесено - специальное задание, интригующее и специфическое выражение. Как военный человек, он ответил, что готов выполнить любой приказ, только надо, чтобы согласовали его с непосредственным начальником. Это пришедшие брали на себя и, по всей видимости, заранее все согласовали. Какое будет конкретно задание, ему тогда не сказали, однако сразу объявили, что по выполнении он получит отдельную квартиру в новом доме, и показали выписанный на него ордер. Кроме того, эти люди уверили, что он останется служить в Российских Вооруженных Силах и как национал не будет отправлен в республику суверенный Казахстан. После согласия у майора тут же, в вагончике, отобрали подписку о неразглашении, которую он, кроме подписи, скрепил отпечатками большого и указательного пальцев обеих рук. Его строго предупредили, чтобы он не говорил ничего даже жене. Пришедшие посадили его в черную "Волгу", подвезли к общежитию, где жила семья, велели переодеться, взять с собой "тревожный" чемодан и сообщить домашним, что уезжает в командировку на две недели... На этой же машине его привезли в Москву, но при въезде в город попросили надеть очень темные солнцезащитные очки. Майор и так не знал столицы, тут же вообще потерял всякую ориентировку. Ему стало страшно, показалось, завезут куда-нибудь и убьют, хотя никакой агрессивности эти люди не проявляли. Потом майора привезли в жилой дом, поднялись на лифте, в квартиру примерно двенадцатого этажа. Здесь он прожил одиннадцать дней, и при нем все время неотлучно находился человек с протезом, который попросил называть его Николаем. Он занимался с Индукаевым разучиванием версии с золотом, которую потом и услышал Арчеладзе. Сначала майор выучил ее с машинописного листа, затем Николай заставил все забыть и пересказывать только своими словами, пусть путано и сбивчиво. Попутно он обрисовал, как могут выглядеть контейнеры, ящики, золотые чушки, охранники и прочее. Этот инструктор ничего о себе не рассказывал, но однажды обмолвился в бытовой беседе, что Афган никогда не забудет. Из окон четырехкомнатной квартиры с левой стороны был виден шестнадцатиэтажный жилой дом с космической телеантенной на крыше и тремя велосипедами, привязанными к стальным поручням, из окон зала - дом из белого кирпича с номером "98", написанным на углу красной краской. После натаски уже на другой, иностранной марки машине майора отвезли в гостиницу профсоюзов, где был снят отдельный номер 254. Ему принесли новую военную форму в полном комплекте, китель и фуражку, которые полковник предусмотрительно забрал перед откровенным разговором с Индукаевым. От Арчеладзе майор должен был вернуться в свой номер, где ему обещали вручить ордер на квартиру и проездные документы. С какой целью проводится вся эта операция, майору не объясняли, на все вопросы отвечали, что преследуются только государственные интересы. Выслушав эту исповедь, полковник посадил Индукаева в приемной, вызвал эксперта и приказал сделать фотороботы работавших с майором людей. Сам же пошел в лабораторию технической экспертизы, где пороли китель и фуражку Индукаева. В лацканах были обнаружены два микрофона с передающими устройствами, а в фуражке выше кокарды - радиомаяк. Майора нашпиговали импортной радиоэлектроникой, что означало постоянную слежку за ним людьми профессиональными и предусмотрительными. В этот момент Арчеладзе подумал и пожалел о своей ошибке - не снял со старика Молодцова шляпу, плащ и пиджак: именно эти вещи унесли "грабители". И ясно зачем- освободить его от электроники и имитировать простую уголовщину... Полковник приказал поставить на место микрофоны и радиомаяк, аккуратно зашить, отгладить все и принести к нему в кабинет. Когда он составлял сам штатное расписание отдела, то умышленно не заложил ни одной должности заместителя, чтобы все держать в собственных руках, чтобы ни один исполнитель никогда не мог видеть общей картины оперативно-розыскных действий. Теперь он чувствовал желание перевалить судьбу майора на кого-нибудь, поручить это дело тому, с кого можно спросить потом, но такого человека в отделе не было. За два года сотрудники привыкли исполнять детали, в редком случае отдельные узлы, а здесь требовалось отличное знание всей обстановки... Поэтому Арчеладзе пришлось раскладывать работу по установлению неизвестных лиц на трех своих помощников: одного послал в кремлевскую больницу искать среди больных хроническим гастритом подходящего под старшего из штатских, другого - в Министерство обороны установить полковника с седыми волосами и моложавым лицом, третьего- в кадры Министерства безопасности: однорукий инструктор наверняка проходил службу в КГБ, откуда и попал в Афганистан. Предстояло еще дать задание Кутасову, но прежде полковник ушел в комнату отдыха выпить вина. Оказалось, что запасы исчерпаны и в баре ничего не осталось в бутылках. Он тут же набрал номер телефона Капитолины.
– Солнце мое, принеси мне, пожалуйста, хорошего красного вина,- чувствуя прилив радости, попросил он.- И приходи ко мне сама, с вещами. С сегодняшнего дня будешь моей желанной помощницей.
– Что случилось?
– тревожно спросила Капитолина. А он сам не знал, что случилось и отчего ему так хочется говорить ласковые слова, значение которых до недавнего времени было утрачено для него. И казалось, навсегда...
– Ничего, хочу видеть тебя рядом.
– Хорошо, приду,- сдержанно и настороженно проговорила она. Кутасова он усадил рядом на стул. Блудливые, авантюрные глаза начальника группы захвата искрились в предчувствии: ему было легко рисковать ставить трюки и проводить пленэры, ибо за все его дела нес ответственность один полковник. Прыжки совершал Кутасов, а разбиться мог Арчеладзе...
– Трюков на сей раз не будет, Сергей Александрович,- предупредил он.Видел в приемной майора?
– Раскосенького? Видел.
– Возьмешь под негласную охрану. И чтобы волос с головы... У него четверо детей, а в голове... Впрочем, его вынудили, ладно.
– Что за птица?
– поинтересовался Кутасов, улыбаясь хитро, но широко, от уха до уха. Полковник сразу же вспомнил Птицелова.
– Он не птица... Он что-то вроде приманки. На него может прилететь какой-нибудь орел. Короче, убирать его будут, понял?
– Это серьезно,- озабоченно проронил Кутасов.- Придется охранять его тело.
– И не только, Сережа. Бери всякого, кто приблизится к нему, хватай, невзирая на чины и звания,- распорядился полковник.- Особенно смотри при входе и выходе из гостиницы. Могут посадить снайпера. Проверь номер на предмет мины, кормить его будут только твои ребята, из своей посуды. Но чтобы ни одна душа не заметила.
– Эдуард Никанорович... Когда я совершаю трюк, должен знать, зачем он нужен,- с расстановкой проговорил Кутасов.- Прыгать вслепую непрофессионально... Зачем я брал "Валькирию"? Ни я, ни ребята мои не знают. А работали, старались! Если бы видели, какая там охрана была... Два ряда колючки, контролыю-следовая полоса, сигнализация по периметру, управляемые телекамеры, два пулеметных гнезда на крышах. Зачем я ходил туда, товарищ генерал? Понимаю, пленэр, тренировка, тыры-пыры-пассатижи...
– Ты не догадываешься, зачем ходил?
– спросил полковник.
– Хорошо бы и знать...
– С помощью материалов, которые ты добыл, мы кое-кого нашли и кое-что выяснили очень существенное.
– Да?- усмехнулся Кутасов.- Информация исчерпывающая. Но это я так могу своим мужикам сказать... А мне, товарищ генерал, нужна правда. Должен же хоть один из нас знать, за что рискует.
– Рискую я, Сережа...
– Вы- генерал, вам донизу лететь далеко. А я- капитан, у меня земля сразу под ногами. Не обезвредили бы пулеметные гнезда - порубили бы нас, когда уже с материалами шли назад.
– Не спрашивай меня о "Валькирии",- попросил Арчеладзе.- А о майоре я тебе скажу...
– Хотя бы об этой... птице.
– С нами кто-то давно затеял игру, капитан. Кто- пока не знаю. Похоже, и отдел наш создан для игр, для таких вот развлечений с майорами. Кутасов тихо посвистел: - Может, и золотой запас не пропадал?
– Может, и не пропадал...
– Теперь ясно.
– Ничего не ясно, Сергей Александрович,- вздохнул полковник.- Сработает приманка, возможно, что-то и прояснится. Помни: против тебя будут профессионалы высокого класса. Попробуй мыслить нестандартно... Впрочем, что я тебя учу. Ты - трюкач.
– Я не трюкач, товарищ генерал,- вдруг признался Кутасов.- Мне везде скучно жить. Думал, кино- чудо, искусство, потом думал, КГБ - вот это да! Там можно нервы пощекотать. Но и тут кино, игры. На другом уровне, без "хлопушки", но все равно игры, а так надоело, откровенно сказать...
– Мне тоже надоело, Сережа,- сказал Арчеладзе.- Да эту игру придется доиграть. А потом...
– Ладно, товарищ генерал, доиграем,- согласился он.- Вдруг повезет? Провожая его, Арчеладзе вышел в приемную - все вскочили и вытянулись.
– Где рапорт?
– спросил он секретаря. Тот с готовностью выложил на стол лист бумаги, который полковник подписал не читая.
– Первое задание тебе, лейтенант,- сказал Арчеладзе, глядя на майора.Поезжай с ним в Рязань, найди семью и спрячь се. Да так, чтобы никто не нашел. И оставайся с ними до особого распоряжения.
– Есть, товарищ генерал!
– обрадовался секретарь. Индукаев посерел, словно вмиг покрылся слоем пыли. Полковник хотел посоветовать ему, если все обойдется, немедленно подать рапорт об увольнении, однако помолчал: все равно не поймет, а говорить об офицерской чести Арчеладзе всегда почему-то стеснялся, считая это банальным. Честь, казалось ему, это то, что дается от рождения; она не могла оцениваться, как оценивается та пли иная идеологическая убежденность, поэтому не приобреталась в не утрачивалась. Капитолина, угадав вкус полковника, принесла две бутылки темного сухого вина молдавского производства. Они уединились в комнате отдыха, оставив приемную неприкрытой, без боевого охранения.
– Мне неловко будет сидеть у тебя под дверью,- сообщила Капитолина.Комиссар знает о наших отношениях...
– Это же не секрет!
– засмеялся полковник, разливая вино.- Мы ничего не станем скрывать. Принципиально. Она сидела несколько отрешенная, возможно, внутренне еще протестовала, и никак не могла доказать ему, что должность секретаря ее не устраивает по этическим и нравственным причинам. А он пил вино и наслаждался вкусом молдавского солнца и омытых виноградным соком девичьих ног. Однажды в Чернобыле, где он пристрастился к этим темно-красным винам, ему рассказали, что у молдаван есть ритуал: чтобы вино веселило и восхищало муж-чипу, чтобы никогда не кисло и не превращалось по цвету в чернила, первый виноград в чане давит непорочная девушка. Она приходит в сад в длинном сарафане, под которым больше ничего нет; ей омывают ноги соком, затем мужчины сцепляют руки в виде лестницы, и девушка поднимается по ним, спускается в чан и, поддерживая край подола, давит ступнями гроздья. А мужчины поют песни...
– Он поймал меня сегодня в коридоре у столовой,- сказала Капитолина.Ждал... И предупредил, чтобы я не делала глупостей и работала на него. Сказал: у меня нет другого выхода. Иначе он все устроит так, что ты меня возненавидишь... У меня действительно нет выхода. Я боюсь его.
– Выход есть,- Арчеладзе налил два полных бокала.- Капитолина, прошу тебя... выходи за меня замуж. Она не ожидала предложения, поставила поднятый для дежурного тоста бокал.
– А ты не спешишь, Эдуард? Дай мне привыкнуть к тебе. Мне важно почувствовать веру... Нет, даже опору!.. И подумай, кого ты берешь.
– Молчи!
– приказал он.- У тебя комплекс, навязчивые мысли... Я вижу, кого беру!
– Не сердись... Полковник тоже поставил бокал и сцепил руки, до хруста сжал пальцы.
– Сегодня был тут один майор. Тридцать два года, а уже четверо детей. Мне скоро полста, и - никого...
– Ты хочешь ребенка?- изумилась она и рассмеялась.- Неужели ты хочешь?.. Это серьезно? Ой, как интересно, ребенка... Она вдруг потянулась руками к полковнику и опрокинула локтем бокал. Вино хлынуло по столу, и это рассмешило ее еще больше. Капитолина отпрянула, уберегая подол юбки от потока, хлынувшего на пол, однако помешала ручка тяжелого кресла. Вино потекло по ее голым коленям...
– Ой, как щекотно!
– возликовала она.- Тону! Где у тебя тряпка? Полковник опрокинул второй бокал, и она уже не убирала ног, омывая их ладонями, стирая бегущие струйки. Воробьев воспользовался пустой приемной, вошел без доклада и сразу сунулся в комнату отдыха.
– Прошу прощения,- будто бы растерялся он.- Я не кстати, товарищ генерал...
– Заходи!
– недовольно бросил полковник.- Пришел сообщить, что поймал кота?
– Мы тут вино разлили,- смутилась Капитолина.- Совершенно случайно...
– Где пьют, там и льют,- нашелся Воробьев, пропустив мимо ушей издевку Арчеладзе.- Все в порядке, товарищ генерал. Жабин все отрицает, но жена сделала стойку.
– Не везет тебе, Воробьев,- откровенно пожалел полковник.- Опять зря сработал...
– Что, что, товарищ... генерал?
– Впрочем, может, и не зря,- поправился Арчеладзе.- Послушаем, что скажет жена Жабина и что он скажет ей... Садись, выпей с нами вина. Полковник достал три чистых бокала, неторопливо расставил их и разлил вино. Капитолина отыскала в туалетной комнате губку и заканчивала убирать пол возле стола, отжимая вино в пепельницу. Воробьев сел в полном замешательстве.
– Время покажет, Владимир Васильевич,- успокоил его полковник.- Не обращай внимания... Ты вот что скажи: пойдешь ко мне на свадьбу? Свидетелем, дружкой... Как там еще называют?
– Ити-схвати,- тихо, чтобы не услышала Капитолина, проговорил Воробьев.Вот это новость... Но извиняйте, товарищ генерал, не пойду.
– А почему, Володя?
– Не хочу опасного сближения с начальством,- заявил он.- Это напоминает мне ядерную реакцию. Полковнику показалось, что он старается скрыть истинную причину - либо полную неприязнь к Капитолине, либо безответную любовь к ней. Возможно, то и другое вместе...
– Спасибо за откровенность,- однако же сказал Арчеладзе, ничуть не обидевшись на отказ.- Но в качестве гостя-то придешь?
– В таком качестве приду,- пообещал он.- В свободное от службы время.
– В таком случае я позову Нигрея,- решил полковник.- Он согласится сближаться с начальством?
– Он согласится,- заверил Воробьев.- В доску расшибется, потому что рыльце в пушку.
– У нас у всех оно в пушку,- философски проговорил Арчеладзе.- Садись, Капитолина! У Воробьева созрел тост! Он предлагает выпить. За что ты сказал?
– За любовь!
– нарочито весело провозгласил он.- За нее, уважаемые невеста и жених! Он одним махом выпил вино, пристукнул бокалом о стол, словно каблуками, и встал.
– Разрешите идти, товарищ генерал?
– Иди... Стой, Нигрей так и не звонил?
– Нет, не звонил.
– Позвонит- сразу ко мне,- распорядился полковник.- В любой час. После Воробьева они сидели молча, и вина уже почему-то больше не хотелось. Шел седьмой час вечера...
– Поедем домой?
– предложил полковник.- Тут нечего уже ждать.
– Ты не пожалеешь потом?- Капитолина подняла глаза.- Ты не станешь попрекать меня... прошлым?
– Прошлого нет, Капа,- вымолвил он, плеская вино в бокале.- Оно прошло... А есть только будущее. И меня больше ничто не греет в этой жизни. Подъезжая к дому, он увидел знакомый зеленый "Москвич" с затемненными стеклами: будущее поджидало его, можно сказать, у самого порога. По крайней мере, так казалось...

16

Слиток лежал в открытой коробке из-под импортной обуви. Тяжелый, массивный, он продавливал дно коробки и глубоко утопал в мягком сиденье. Стенки его были почти гладкими, зеркальными, слегка конусными книзу, а верх напоминал корку неудавшегося хлеба- проваленная, плоская, в бугристых натеках. В металле не было дрожжей, чтобы поднять его, сделать пышным, румяным и привлекательным. И все-таки было очарование в металле, подобное тому, которым обладала сидящая рядом женщина- Дара. Оно исходило от света, роняемого поверхностью, желтого, как восходящее солнце. Массивный, непрозрачный металл как бы лучился изнутри, подсвечивая стенки коробки, и если приблизить к нему руку, то и кожа начинала золотиться в этом излучении. Наверное, поэтому чудилось, что слиток должен быть теплым, однако холод металла ощущался на расстоянии. Мамонт молча наблюдал за полковником, пока тот рассматривал слиток. И не заметил никаких чувств, обычно вызываемых у человека золотом. Арчеладзе казался задумчивым и печальным - где-то на грани глубокого разочарования. Он не спрашивал, откуда это золото, каким образом попало в руки и в каком количестве. Наверное, он догадывался о многом, но подробности и детали его уже не интересовали. Полковник выглядел охотником, потерявшим азарт, уставшим от своего ремесла, и добытая кем-то дичь не вызывала в нем восторга или зависти.
– Сообщите своему патрону: Кристофер Фрич нашелся,- сказал Мамонт.Кажется, загулял с какой-то барышней, а сейчас вернулся на улицу Рокотова. Жив, здоров, полон энергии, и все документы фирмы "Валькирия" оказались при нем. Это весьма дальновидный молодой человек. Секретчица Галина Васильевна Жуго, его любовница, принесла ему самые важные материалы еще до налета, о котором он был заранее извещен. А погром учинили бывшие сотрудники фирмы, люди генерала Тарасова. Поэтому и действовали без всяких ошибок, знали, где что лежит. Полковник лишь покивал головой - принял к сведению. Он закрыл коробку и попытался отодвинуть ее подальше от себя - ничего не вышло.
– Подозревал его,- проговорил он глухо.- Не было ни улик, ни фактов... Можно сказать, одни домыслы. И ощущение.
– Вы говорите о своем патроне?
– спросил Мамонт. Полковник не ответил и продолжал: - А увидел их втроем, все стало ясно. Банный день как Судный день.
– Патрон не причастен к этому золоту и к пропаже золотого запаса. Арчеладзе молча поднял голову, ждал доказательств, не верил.
– Он бы вряд ли простил вам погром в фирме "Валькирия".- Мамонт развернулся к нему.- Думаю, ваш патрон догадывается, кто его устроил. В какой-то степени ваши молодцы даже помогли ему. Теперь Кристофер Фрич будет сговорчивее, теперь они его обработают.
– Мне казалось, им нужен Фрич, а не его фирма.
– Да, ваш патрон и этот, хромой,- реалисты,- согласился Мамонт.- Они не верят в легенды об уральских сокровищах и потому так легко отдают Кристоферу на откуп поисковые экспедиции. Мол, чем бы дитя ни тешилось... Им больше нужна фирма, точнее, технология и производство нового продукта с названием "Валькирия". Полагаю, что на это дело будет пущена изъятая из казны часть золотого запаса. Они, как всякие революционеры, хотят не богатства, а воплощения своих новых идеологий. Но у Кристофера есть свои взгляды и своя идеология, ориентированная не только на российскую почву.
– И все равно,- не согласился полковник.- Патрон и Колченогий единственные, кто мог провернуть операцию с золотым запасом. Я сужу по их плавучести, по силе характеров... Это определенный психотроп. Они не похожи ни на кого, но очень - друг на друга. И - оказались вместе в банный день... Других не вижу!
– Да и я пока никого не вижу в России,- признался Мамонт.- А что касается психотропа и схожести... Они, Эдуард Никанорович, все друг на друга похожи, все, кто желает править миром. Не нужно быть физиономистом. Посмотрите на портреты, на физиологические качества фигур. От Наполеона и далее... Все метр с кепкой, у всех какой-нибудь физический недостаток, и все на одно лицо. Уверен, Аристотель и Македонский на кого-нибудь из них обязательно будут похожими. Бог шельму метит.
– Когда-нибудь попробую,- пообещал полковник.- Скоро у меня будет много времени для таких опытов. Чем еще заниматься пенсионеру?
– А не рано ли вам на пенсию?
– Теперь в самый раз!
– оживился он.- Осталось выяснить еще, кто затеял со мной игру, и больше не останусь ни на минуту.
– Игру затеял Интернационал...
– Это для меня слишком расплывчато. Я тоже реалист, хочу увидеть их в лицо!
– У меня есть просьба к вам,- сказал Мамонт.- Доложите своему патрону о способе перекачки золота по нефтепроводу. Тем самым проверите его реакцию и окажете услугу мне. Если он не причастен к изъятию золотого запаса отправит вас за рубеж. И сам начнет очень часто ездить на Запад. Это было бы очень полезно сейчас.
– Золото в России?
– вдруг спросил полковник.
– В России, Эдуард Никанорович.
– Ну хоть так, и то ладно,- полковник собрался уходить.- Где могу найти вас в случае чего? Мамонт не имел права выводить полковника на Стратига и потому заколебался, но выручила Дара, протянула Арчеладзе визитную карточку.
– Вам ответит дама,- сказала она.- Передайте, что звоните по просьбе Надежды Петровны. И больше ничего. Арчеладзе вышел из машины и отяжелевшей походкой направился к своему дому. Мамонт смотрел ему в спину через зеркало заднего обзора. У калитки полковник не выдержал и быстро оглянулся... У Мамонта промелькнула мысль, что он видит этого человека в последний раз и что надо было остановить его, сказать еще что-то или попрощаться, однако полковник уже был за железным решетчатым забором... Другая, в этот момент более значительная, мысль в тот же час овладела сознанием. Каждое мгновение этого вечера было уже расписано: наконец пришло время встретиться с сыном Алешей, поскольку рано утром Мамонт должен был уехать в музей забытых вещей, где его ждал Стратиг. Прошло уже полгода с тех пор, как он видел сына. В принципе это была норма. И в прошлые времена командировки продолжались не меньше, но тогда они могли писать друг Другу письма. Сейчас же, появившись в Москве, Мамонт опасался даже подойди к дому, где жили Алеша и бывшая жена Татьяна. Там его хорошо знали в лицо. А после случайной встречи с экстрасенсом Гиперборейцем Мамонт вообще избегал мест, где жили друзья и давние знакомые. Он остановил машину на противоположной стороне улицы, чтобы иметь обзор, и попросил Дару сходить за Алешей. Мамонт часто вспоминал Андрея Петуховачлена экспедиции Пилицина, который однажды вот так же приехал и увез с собой дочь. Кем она была, какой урок исполняла, Мамонт не знал и мог лишь предполагать, как сложилась ее судьба. В любом случае назад она не вернулась, как не возвращались все, кто прикоснулся к сокровищам варваров. И это обстоятельство удерживало Мамонта, когда он думал взять сына с собой, оторвать его от мира, который он не успел еще изведать и насытиться им. Возможно, рано или поздно это бы случилось, но мыслилось, чтобы Алеша прошел путь сквозь мир изгоев, который помог бы ему определить отношение к будущему. Он увидел сына, когда Дара вышла с ним из-за угла дома. И лишь потому узнал его. Полгода назад он оставался здесь подростком, длинным, нескладным, голенастым, в пышных, по-детски белесых кудрях. Сейчас же рядом с Дарой шагал крупный, возмужавший и от этого какой-то чужой парень. Изменилось все - лицо, стать, походка, и кудри расплелись, обратившись в густой, жесткий на вид ежик.
– Здорово, отец,- сказал он просто, усаживаясь рядом на сиденье.- А ты изменился... Где борода?
– Ты тоже стал не мальчик,- Мамонт положил ему руку на шею, однако Алексей, как-то недовольно и будто бы меняя положение, стряхнул ее.
– А ты подольше не приезжай,- отпарировал сын.- Увидишь дедушку... Ну, какими судьбами? Это твоя жена, отец?
– Жена,- сказал Мамонт.- Ее зовут Надежда Петровна.
– Очень приятно,- из вежливости проронил Алексей.- Наконец-то мой родитель взялся за ум и женился... А где вы живете? Я иногда звоню на старую квартиру- тишина.
– Мы на Урале, а в Москве проездом...
– Как всегда! Папа на колесах...
– Школу-то закончил?
– Кое-кое-кое-как! Мать хлопотала и получила аттестат зрелости. В его тоне сквозила и легкая насмешка, и легкое презрение, хотя в глазах была взрослая усталость и печаль, как недавно у полковника Арчеладзе.
– Конечно, ты никуда не поступал?
– принял его тон Мамонт.
– Конечно, папа! А ты, конечно, золота не нашел?
– Конечно, нашел. Вон, посмотри в коробке. Он даже не посмотрел на эту коробку, не поверил и усмехнулся: - Ну-ну... Пап, а отчего твоя жена так на меня смотрит?
– Как - так?
– Будто ждет чего-то, будто я должен ей что-то сказать,- сын откинулся спиной на дверцу.- Надежда Петровна, вы ждете комплимента? Ему не понравился зарождающийся в нем цинизм, однако Мамонт попытался это объяснить простой ребячьей ревностью: душа его сопротивлялась присутствию чужого человека... Это мог быть простой подростковый и потому проходящим цинизм, инстинкт собственности к родителям. Всякий посягнувший на нее мог стать врагом...
– Ты умеешь уже говорить комплименты?
– спросила Дара.
– Нет, как все недоросли, только грубости и глупости,- почти мгновенно ответил Алексей со скрытым вызовом. На него действовало очарование Дары...
– Маме сказал, куда пошел?- чтобы перевести тему разговора, спросил Мамонт.
– Она давно не спрашивает...
– Значит, ты стал самостоятельным?
– Еще бы!
– усмехнулся он и вдруг добавил: - Пап, твоя жена ждет комплимента, я вижу. Она что, привыкла быть центром внимания? Она у тебя ничего, красивая, похожа на испанку. Только такой тип мне абсолютно не нравится.
– А какой тебе правится?
– скрывая раздражение, поинтересовался Мамонт.
– Чтобы волосы как медицинская вата и ноги из коренных зубов росли.
– У тебя есть такая?
– Нет, хотя их много...
– Глаза разбегаются?
– Неинтересно,- легкомысленно бросил сын.- Знаю, что будет дальше.
– Что же тебе интересно? Мышцы накачивать?
– И это тоже,- отмахнулся он.- Не вижу перспективы. Накачался, а дальше?.. Ты бы вот нашел сокровища и сразу бы заскучал.
– Я нашел, да все равно скучать некогда.- Мамонт пытался избежать конфликта. Алексей глянул на Дару: - Если Надежда Петровна сокровище... Молодая, скучать не даст.
– Алеша, мне это не нравится,- мягко сказал Мамонт.
– Да мне тоже... Мне вообще все не нравится,- охотно подхватил сын.- Я тут, пап, даже сочинять пробовал, рассказ написал. Помнишь как мы в Вятку ездили? Ты еще какие-то "пути" там искал... Я все это описал. Мама пришла в восторг, отнесла в журнал - напечатали. Редактор прислал гонорар и письмо, просил еще...
– Это уже любопытно.
– Тебе! А мне стало скучно,-заключил он.- Не бойтесь, Надежда Петровна, вам с моим отцом никогда не станет скучно.
– А нам и некогда скучать,- серьезно сказала Дара.- Очень много важных дел.
– Тоже золото ищете?
– уже откровенно съязвил Алексей.
– Нет, исполняю свой урок.
– Как в школе...
– Алеша, поехали с нами?- предложил Мамонт.- Мы покажем тебе мир, в котором станет интересно жить. Он рассмеялся, неожиданно, наигранно и дерзко.
– С вами? С тобой?.. Да знаю я твой мир! Насмотрелся!.. Папа, ты же романтик, фантазер. Ты придумал все и теперь доволен. А я не могу так, не хочу всю жизнь гоняться за твоими сокровищами. Ты, пап, настоящий ископаемый мамонт!
– Жаль,- Мамонт ощутил тянущую пустоту в солнечном сплетении.- Но ты все равно когда-нибудь попросишься за сокровищами. Алеша сообразил, что хватил через край, выразился очень круто, и решил поправить положение: - Конечно, жаль, папа... И тебя мне жаль. Ты не обращай внимания на меня, живи, как жил. Если тебе хорошо в твоем мире. И вы, Надежда Петровна, не обижайтесь. Мамонту хотелось заплакать, в глазах резало, словно от песка. Он стиснул кулаки. Дара нагнулась, протянула руку и коснулась кисти, положив на нее ладонь. Наступило молчание, и сын, поняв, что виновник он, попробовал наладить мир и разрядить обстановку.
– Папа, а ты привез мне подарок?
– ребячьим тоном спросил он.- Ты всегда привозил с Урала камни-самоцветы...
– В коробке тебе подарок,- не глядя на сына, проронил Мамонт. Алексей потянул коробку- она не поддалась, вросла в сиденье.
– Интересно,- сказал он и сбросил крышку. На слиток он смотрел молча и долго, точно так же, как полковник Арчеладзе. Потом коснулся рукой, поиграл со светом, исходящим от стенок, погладил верхнюю корку.
– Как булка хлеба... Ловко, одной рукой поднял слиток и положил себе на колени. Поскреб ногтем, пожал плечами.
– Ничего особенного... Металл, конечно, красивый, а след за ним кровавый.Он вскинул глаза.- Пап, а ты проездом... куда?
– На реку Волхов,- неопределенно сказал Мамонт.
– А когда ты еще приедешь?
– Не знаю... Возможно, мне придется жить на Азорских островах. Алексей положил слиток в коробку, набросил крышку: - Неужели тебе повезло в жизни, папа?
– Твой отец избран Валькирией,- сказала Дара.- Его рок - добывать соль в пещерах. Но Стратиг может изменить судьбу, если этого захочет. Теперь рассуди сам: повезло ему или нет.
– Стратиг не изменит моей судьбы,- возразил Мамонт. Какая бы она ни сталавсе равно я счастлив. И повинуюсь року! Сын послушал их, еще раз глянул на слиток.
– Не этот бы кусок золота,- проговорил он,- посчитал бы вас за... Вы же несете какую-то дурь! Если бы кто послушал со стороны!..
– Нас никто не услышит со стороны,- успокоил Мамонт.- Мы говорим это только при тебе, Алеша.
– Думаете, я что-нибудь понимаю?.. У вас что, в самом деле есть какой-то свой мир?
– Есть...
– Параллельный, что ли?
– Можно сказать и параллельный,- подтвердила Дара.- Только движется в противоположную сторону, к Гармонии духа и знаний. Этот мир гоев.
– Но где он? Где?!
– чуть не закричал Алеша.- Почему я его не вижу?
– Потому что ты- изгой,- по-матерински ласково сказала Дара.- Ты бредешь во тьме. Помнишь легенду о Данко? Ее рассказала Горькому цыганская женщина Дара. Но пролетарский писатель не услышал истины и сделал из гоя юношу-революционера. Слепым бессмысленно освещать дорогу. Они не увидят даже света сердца, пока не прозреют. Они различают лишь блеск золота.
– Интересно бы посмотреть на этот мир...
– Но ты потом никогда не вернешься назад,- предупредил Мамонт.- В мир изгоев не возвращается никто.
– Ты когда уезжаешь из Москвы, папа?
– спросил он.
– Через несколько часов.
– Где тебя можно найти потом? Река Волхов большая...
– В музее забытых вещей.
– А, понятно, значит, не найти,- заключил Алексей.- Тогда подожди меня десять минут. Я скажу маме.
– Что ты скажешь? Она поймет тебя?
– Конечно нет. Поэтому я ничего о вас не скажу. Он вернулся ровно через десять минут, без вещей, в той же курточке, с теннисным мячиком в руке. Молча сел на заднее сиденье, бесцеремонно отодвинул золотую чушку.
– Поехали! Утром следующего дня во дворе дома № 7 по улице Рокотова в мусорном контейнере был обнаружен труп Кристофера Фрича с гитарной струной на шее. Официальная милицейская версия гласила, что убийство иностранного гражданина совершено подростками с целью ограбления - в карманах одежды не оказалось ни цента. Исчезли также документы, и поэтому труп хотели уже отправить в морг как неопознанный, но у места происшествия оказалась гражданка Жуго Галина Васильевна, сотрудница фирмы "Валькирия", которая признала в мертвеце своего любовника. Она пояснила, что около шести часов вечера Кристофер Фрич приехал к ней на всю ночь, был чем-то сильно взволнован, много звонил и подолгу разговаривал с кем-то по-английски (этого языка она почти не знала), затем в первом часу ночи вышел во двор прогуляться перед сном и больше не возвращался. Жуго после его ухода слышала на детской площадке голоса подростков и игру на гитаре, но не обратила на это внимание, поскольку ватага шпаны бродит по дворам каждый вечер и все эти звуки были привычными. Техническая экспертиза установила, что струна, которой был умерщвлен Кристофер Фрич, от гавайской гитары и, скорее всего, снята незадолго до употребления: на одном конце сохранились "барашки" от колков. Судебно-медицинская экспертиза определила, что смерть наступила от удушья и никаких других повреждений на теле пострадавшего больше не обнаружено. Из желудка откачано около ста граммов жидкости бурого цвета, химический состав которой будет установлен после специальных химико-биологических исследований. Получив это известие, полковник тут же связался с Кутасовым и узнал, что майор Индукаев сейчас находится в своем номере под бдительным присмотром и со вчерашнего дня к нему никто не приходил и даже не приближался. Арчеладзе посоветовал через часок вывести его на прогулку в районе гостиницы, чтобы тем самым спровоцировать нападение. Возможно, исполнитель предупрежден, что убрать майора следует без шума и лучше всего это сделать на улице. По крайней мере, старика Молодцова убили вне собственной квартиры, и Кристофера тоже наверняка поймали у подъезда. Полковник ни секунды не сомневался, что оба эти убийства - дело одних рук и в считанные часы может совершиться третье. Несмотря на заверения "человека из будущего", Арчеладзе сразу же заподозрил, а вернее, продолжал подозревать своего патрона. Вчера после доклада полковника о том, что Кристофер нашелся, "папа" вдруг выразил свои эмоции по этому поводу, что делал весьма редко.
– Стервец,- бросил он.- Приехал спать с нашими проститутками... Можно было вполне допустить, что сразу же после этого "папа" со своими подручными поехал к нему, предварительно договорившись по телефону, устроил допрос и, узнав, что материалы "Валькирии" побывали в чужих руках, приказал убрать богатенького и распутного мальчика. Потому он и не сопротивлялся - убивали не грабители, а партнеры. Только почему на сей раз таким неожиданным способом- струной от гавайской гитары? Застрелить, перерезать горло, задавить машиной и даже дать ядкуда ни шло. Тут ведь надо было заранее приготовить струну, носить ее в кармане как орудие убийства... Он вызвал начальника архивной группы и приказал подготовить информацию о всех убийствах, совершенных таким способом за последние двадцать лет. Сделал это из чисто профессионального любопытства: эшелон был остановлен, но в котлах паровоза еще горел огонь и вырабатывал пар высокого давления. Он не надеялся таким образом выйти хотя бы на исполнителей, да в общем-то даже и не хотел искать убийцу Кристофера - интересовала обыкновенная статистика столь редкого приема. Полковник позвонил по спецсвязи своему патрону, однако телефон не отвечал. Вчера они условились, что Арчеладзе приедет к нему с докладом к двенадцати часам, но предварительно позвонит: "папа" был загружен какими-то делами. Полковник не сообщил тему доклада, однако предупредил, что он касается основного направления деятельности отдела. Заранее написанный рапорт об отставке лежал уже во внутреннем кармане. Ожидая, когда на телефоне появится "папа", Арчеладзе начал было собирать вещи - освобождать служебный сейф от всего, что не подлежало передаче. Все "крамольные" материалы он не хранил в кабинете, а увозил домой и прятал в тайник, устроенный в тамбуре двойной входной двери. Оставались черновики версий и планов оперативных разработок, не получившие реального воплощения. Все это можно было сжечь или запихать в специальную машинку для уничтожения секретных документов, однако ему было жаль собственного труда. Следовало разобрать, рассортировать и взять то, что имело ценность: в каждом несостоявшемся замысле все равно было какое-то зерно. Полковник лишь переложил толстую папку пластиковых пакетов с места на место и закрыл сейф. Все равно придется торчать здесь еще месяц, а то и больше, будет время порыться в прошлом. Для этого требовалось особое настроение, схожее чем-то с состоянием выпускника школы, когда радость и грусть прощания сливаются в одно чувство. Он вернулся за стол и принялся читать подборку статей о проблемах золота и алмазов, подготовленную помощником и несколько дней пролежавшую невостребованной. И вдруг глаз зацепился за знакомое имя, будто бы промелькнувшее на обратной стороне вырезки. Полковник медленно перелистал их и нашел небольшую, очерченную рамкой рекламу. "Только один вечер в Москве! Известный гитарист, лауреат многих международных конкурсов Кристофер Фрич дает благотворительный концерт в зале Дома культуры завода "Рембыттехника". В программе - неповторимое звучание гавайской гитары". Газета была еще вчерашняя... У него возникло чувство, будто снова перешагивает предупредительную линию и входит в "грязную" зону- четвертый энергоблок Чернобыльской АЭС, где властвует незримая стихия радиации. Кристофера приговорили к смерти и опубликовали приговор в печати. Струна гавайской гитары прозвучала коротко и неповторимо. Он долго сидел, обхватив руками голову с подрастающим мягким ежиком густых волос. Вот чем необходимо было заниматься все два года! И пришел бы к золоту естественным путем. "Человек из будущего" оказался прав: Россия вынянчила в колыбели революции вездесущую тайную организациюИнтернационал. Никакая коррупция, никакая мафия не могли сравниться либо конкурировать с ним, поскольку Интернационал имел столетний опыт нелегальной работы. Как-то однажды Арчеладзе оказался в Томске и случайно увидел на невзрачном стареньком каменном особняке мемориальную доску, надпись на которой гласила, что здесь располагалась аптека, куда приходила из-за рубежа газета "Искра". Потом он замечал аналогичные доски во многих городах, причем оторванных от центров, затерянных на российских просторах. Для обывателя в этом ничего бы не было удивительного, но профессиональный контрразведчик представлял, что значит организовать и запустить в действие такую мощную, разветвленную сеть почтовых адресов для получения информации, явочных квартир, подпольных типографий и отыскать, обучить приемам нелегальной работы, снабдить необходимыми инструкциями на все случаи жизни целую армию людей. За несколько лет своего существования большевики ни политически, ни физически проделать этого не могли. Такие организации создаются десятилетиями, причем неустанно управляются и контролируются неким центром, бесконечно рассылающим циркуляры, порой дежурные, чтобы только не отмерла какая-либо ветвь. Часто нелегальную деятельность отца потом берет на себя сын, после него - внук. Революционеры-большевики не могли ни создать подобной сети, ни управлять ею. Они воспользовались готовой международной структурой, а вернее, эта структура выбрала их из многих существующих тогда партий и медленно повела к власти. Победа большевиков не означала конца нелегальной деятельности Интернационала. Напротив, он укоренился еще глубже, проник во все сферы общества, пронизал государственные структуры и, захватывая жизненное пространство, как бы разбросал семена в будущем. Он напоминал варроатозпчелиного клеща-паразита, который рассеивал яйца в пустые ячейки сот еще до того, как матка отложит туда яйцо пчелиной детки. Пчела рождалась на свет уже зараженной... Кристофер безусловно принадлежал к Интернационалу, но был лишь нерадивым исполнителем и жестоко поплатился за это. Гитарная струна на шее очень уж напоминает ритуальное убийство, а "приговор" в газете не что иное, как информация для других. Полковник свернул вырезку вчетверо и положил в карман рядом с рапортом. "Папа" позвонил сам уже в первом часу дня.
– До семнадцати я буду очень занят,- сообщил он.- Сегодня у меня банный день, поэтому приглашаю вас на дачу. Там все и доложите.
– Вам известно, что убит Кристофер Фрич?
– только спросил полковник.
– Известно,- проронил "папа".- Вечером поговорим и об этом. В тот миг он подумал о непричастности патрона к убийству. Банный день означал какой-то совет на даче, экстренное совещание, возможно, посвященное последним событиям. И если его приглашали на такие мероприятия, по всей видимости, намеревались задействовать в своих делах. Раньше "папа" не подпускал Арчеладзе к себе так близко, Короткое расстояние с ним можно было расценить как знак особого доверия. После короткого разговора с "папой" почти сразу же звякнул прямой телефон из дежурной части: вероятно, помощник хотел спросить, подавать ли обед. Есть полковнику не хотелось, поэтому не было нужды снимать трубку. Телефон умолк, однако тут же включился селектор.
– Товарищ генерал! Вернулся Кутасов,- сообщил помощник возбужденным голосом.- В его группе двое раненых. Нападавший задержан. Арчеладзе сорвался с кресла, будто выброшенный катапультой.
– Сейчас буду! Задержанный сидел на полу, корчился, прижав скованные наручниками руки к животу. На вид лет сорока, длинное, бледное лицо, короткие русые волосы, кожаная куртка и брюки в грязи - похоже, скручивали на земле. Мрачный, непривычно злой, Кутасов, блистая глазами, метался по комнате дежурного помощника. При появлении полковника он молча сел верхом на стул и облокотился на спинку.
– Что с ранеными?
– спросил Арчеладзе.
– Один ничего, выкарабкается,- сказал Кутасов.- А Пономаренко тяжелый. Кажется, ему сонную артерию расхватили...
– Майор?
– А что майор?
– Он отвернулся.- В номере сидит...
– С этим что?
– Полковник кивнул на задержанного.
– Ребра считали...- Кутасов вынул из кейса завернутый в полиэтилен узбекский нож, положил на стол.- Двигались вдоль стоянки машин у гостиницы, этот появился внезапно...
– Сними с него наручники, оставь нас вдвоем,- приказал полковник.
– У него протез, как кувалда,- предупредил полковника Кутасов.
– Протез? Левой руки?
– Левой...
– Сними с протезом,- распорядился Арчеладзе и сел. Повозившись, Кутасов, отстегнул протез и унес его вместе с наручниками. Дверь оставил приоткрытую и, похоже, затаился за ней. Задержанный остался сидеть на полу, безучастный и равнодушный ко всему. Поломанные ребра затрудняли дыхание, однако он скрывал боль и смотрел в пол.
– Тебя, кажется, зовут Николаем?- спросил полковник.
– Не задавайте вопросов, отвечать не буду,- не поднимая головы, сказал задержанный.
– Я не собираюсь допрашивать,- Арчеладзе осмотрел лезвие ножа, отточенного острее опасной бритвы.- Вижу, что ты профессионал, а не наемный убийца. К тому же о тебе кое-что известно. У меня сейчас... обывательский интерес. Почему ты их режешь? Старика этого, майора хотел... Проще и безопасней было застрелить.
– Баранов не стреляют,- проронил однорукий.
– Да, правильно, - согласился полковник.- Баранов режут. Я видел на Востоке, как это делается... Надо сказать, Коля, ты это ремесло освоил. У моджахедов учился?
– На вопросы не отвечаю,- сдерживая дыхание, проговорил он.
– Ладно, я и не прошу,- согласился Арчеладзе.- Это я так, в виде размышлений. Струной от гавайской гитары давить тебе неловко, все-таки протез. А таким ножом и одной руки хватит.
– Вы напрасно затеяли эту игру, генерал,- вдруг сказал однорукий.- Ну, раскрутили майора и отдали бы его нам. И забыли бы о нем, в целях вашей личной безопасности. И мы бы не волновались.
– Ты что же, Коля, угрожаешь мне?
– нехотя спросил полковник.
– Нет, генерал, призываю к разуму, хотя уже поздно...
– Видишь ли, парень, я не люблю быть игрушкой,- признался Арчеладзе.- Сам понимаешь, неприятно, когда тебя катают по полю, как футбольный мяч.
– Вы же умный человек, думаю, соображаете, кто с вами играет.- Однорукий с трудом, медленно перевел дух и вытер кровь с уголка губ: видимо, обломком ребра повредило легкое.- Зачем ввязываться в большие игры? Да, я смертник, но вы-то нет.
– Пожалуй, нет,- согласился полковник.- Но я очень самолюбивый и тщеславный. Можно сказать, по своей природе дуэлянт. Всегда с удовольствием принимаю вызов.
– На сей раз промахнетесь, генерал... Вернее, уже промахнулись.
– Коля, ну что же делать?- Он развел руками.- Не отпускать же тебя? Если уж встал к барьеру - надо драться.
– Но не со мной же вам драться, генерал.- Однорукий стал сглатывать кровь, накапливающуюся во рту от дыхания,- не хотел показывать ее.- Я вам не по достоинству.
– С тобой я и не дерусь,- спокойно ответил Арчеладзе.- Мне любопытно посмотреть на живого смертника. Даже хочется руками пощупать... Кстати, а что же ты себя-то?- Он провел ребром ладони по горлу.- Не успел, что ли? Мои перехватили? Однорукий на миг поднял глаза - чувствовалось: задел за живое, но промолчал. Он был стреляный воробей и на рану крепкий, как матерый кабан. Взорвать его было не так-то просто...
– Да, Коля, понимаю,- продолжал Арчеладзе.- Те, кто стоит за тобой, люди-тени. А драться с тенью - занятие бессмысленное, заведомо проигрышное. Поэтому я не стану махать впустую. У вас все равно есть еще ловкачи, ножом по горлу достанут... Я буду рыбку ловить, Коля. На майора-пескарика тебя, окунька, поймал, а на тебя покрупнее рыба пойдет. Глядишь, и завалится какой-нибудь лещ.
– Я для наживки не гожусь,- вымолвил он.- На меня никого не поймаете.
– Ничего,- усмехнулся полковник.- Не годишься, так сделаю наживку. Пока ты у меня, друзья твои бестелесные все равно будут чувствовать себя неуютно. Сам себя убрать ты не успел, значит, постараются тебе помочь.
– Зря, генерал, меня уже списали и сняли с довольствия.
– А я им стану напоминать, что ты жив и здоров,- возразил Арчеладзе.- И сидишь на моем довольствии. Знаешь, Коля, говорят, на всякого мудреца довольно простоты. Поэтому я твоими портретами сначала обклею все фонарные столбы в Москве с такой примерно надписью: "Я смертник! Помогите мне! Иначе не выдержу пыток!" Я твоих друзей буду раздражать днем и ночью! И тебя - тоже. Мои ребята достали японский приборчик, занятная штука. Всего несколько присосок к голове и такой черный ящик, а результаты дает потрясающие. Ты мне, Коля, такого нарасскажешь в бреду-то, что твоим друзьям-невидимкам придется поснимать свои шапки.
– Сожалею, генерал,- с достоинством проронил однорукий.- На меня не действуют приборы.
– Понимаю, ты профессионал и подготовка у тебя соответствующая, - оценил полковник.- К тому же ты убийца и терять тебе нечего. Но будь ты трижды смертник, все равно состоишь из мяса, крови и мозгов! И нервы крепкие, да не железные. Если у тебя мозги не бараньи, а человечес-кие, то у них есть одно интересное свойство - в необычной среде делать переоценку ценностей. Понимаешь, Коля, зомби и герой - это разные психологии. Не может быть ни героического зомби, ни зомбированного героя. И ты это мне сам доказал! По инструкции-то ты должен был в критической ситуации себя по горлу. Ты же начал отбиваться и резать моих сотрудников. Значит, и смертнику жить хочется!
– Это получилось машинально, естественная защита...
– Правильно,- Арчеладзе приоткрыл дверь и знаком позвал дежурного.- В человеке естество всегда выше любой приобретенной психологии.
– Слушаю, товарищ генерал,- козырнул дежурный.
– Вызови к нему нашего врача,- распорядился полковник.- Пусть приведет его в порядок и дежурит в камере.
– Мне не нужен врач!- воспротивился однорукий.- Я совершенно здоров.
– Станет сопротивляться- пусть дадут ему наркоз,- посоветовал Арчеладзе.Этот человек нужен живым и здоровым. Однорукий по-прежнему сидел на полу, скорчившись, но теперь уже смотрел на полковника исподлобья, словно загнанный в угол и затравленный зверь. Арчеладзе вышел из комнаты и чуть не столкнулся с Кутасовым. Улыбчивый капитан в горе не походил сам на себя, и авантюрный блеск в его глазах сейчас напоминал слезы.
– Пономаренко умер не приходя в сознание,- сообщил он.- По дороге к "Склифосовскому"... Полковник молча прошел по коридору, затем стремительно вернулся назад.
– Вот что такое профессионалы, Сережа...
– В "Валькирии" тоже были профессионалы,- возразил Кутасов.- Но мы их взяли!
– Там была охрана, нормальные люди... А это- камикадзе.
– Товарищ генерал,- зашептал он,- скажите, кого мы взяли? Кто он? Что все это значит?
– Это значит, капитан, кончилось искусство кино и все поставленные трюки,жестко проговорил Арчеладзе.- Началась настоящая работа. Ты же мечтал нервы пощекотать? Он развернулся и зашагал по коридору. В приемной, возле стола Капитолины, сидел Воробьев. Полковник вошел неожиданно и не слышал, разговаривали они или нет, но почувствовал, что прервал какой-то диалог: казалось, сказанные слова еще витают в воздухе...
– Из архивной группы,- сказала Капитолина и подала ему тонкую папку.- И еще звонил Зямщиц из МИДа, просил ему перезвонить.
– Хорошо,- обронил Арчеладзе, направляясь к двери. Воробьев пошел за ним следом, но остановился сразу за порогом.
– Сегодня утром Жабин переоделся в какое-то рванье и уехал на городском транспорте в Лианозово,- доложил он.- Вероятно, к своему знакомому, работнику милиции Козыреву Борису, и сейчас находится в его квартире. Ночью у Жабина с женой состоялся разговор. Записали на пленку... Он положил кассету на стол. Полковник хотел было вставить ее в магнитофон, однако передумал - некогда.
– О чем разговор?
– Жабин признался, что он является членом тайной масонской ложи,- сообщил Воробьев.- Принадлежит к Мальтийскому ордену и был посвящен на Мальте. Всю ночь рассказывал, что такое масоны...
– У него крыша поехала,- отмахнулся Арчеладзе.- С чего бы тогда он стал прятаться?
– Я установил: на острове Мальте он никогда не был,- невозмутимо продолжал Воробьев.- Дальше Болгарии в восьмидесятом году никуда из страны не выезжал.
– Шизофрения у твоего Жабэна.
– Нет, он вполне здоров. Таким образом интригует жену, создает у нее интерес к себе. Она молодая и романтичная особа...
– И плевать на него!
– отмахнулся Арчеладзе.- Ты в баню хочешь?
– Не хочу, товарищ генерал.
– Все равно поедешь,- полковник бросил ему ключи от машины.- Садись и жди меня там. Где Нигрей?
– Звонил вчера мне домой,- сказал Воробьев.- Меня не было, а запись автоответчика я прослушал только сегодня...
– Где он?
– Не могу знать, товарищ генерал. В свободном поиске!
– Что за глупости!
– возмутился полковник.- Он мне нужен сейчас позарез!..
– А я-то при чем, товарищ генерал?
– Воробьев пожал плечами.- Это ваш... свидетель, дружка на свадьбе. Разберетесь по-свойски.
– Что он там говорил-то?
– "Володь, передай шефу, я снова был в музее одного художника,-процитировал, как автоответчик, Воробьев.- Клиент прежний. Едем в аэропорт Шереметьево, все повторяется". Точка, конец записи.
– Он что, катается за Зямщицем?
– спросил Арчеладзе.
– Не знаю, товарищ генерал.
– Ладно, иди в машину,- распорядился он.- Через пять минут спущусь. Полковник открыл папку, переданную начальником архивной группы, и сразу же будто врос в текст. Статистика оказалась потрясающей: за двадцать последних лет гитарными струнами было задушено пять человек. Он пробежал глазами список - тела трех пострадавших не были опознаны и после определенного срока переданы для кремации. Но двое имели конкретные имена, фамилии, даты рождения и профессии... Из пяти лишь одно преступление было раскрыто - бытовое, тривиальное: во время обоюдной драки жена задушила мужа струнами разбитой гитары. Набросила их на шею своего супруга и тянула за оторванный от деки гриф до тех пор, пока он не умер... Но один, известный, опознанный, когда-то реально существовавший на свете человек, был удавлен точно так же, как Кристофер Фрич...