В Москве он оказался в полном одиночестве, будто бы только что родившийся первый человек на пустой земле. Впрочем, так оно и было: Мамонт носил теперь другое имя, и оно как бы навсегда лишило его привычного круга знакомых, собственной квартиры и даже сына Алеши, с которым предстояло встретиться в ближайшие дни после возвращения. Было жаль расставаться с прошлым, но при этом он ощущал горделиво-спокойное чувство полного обновления. Он не мыслил себя богатым духоборцем, имеющим двойное гражданство и приехавшим в Россию вместе со своими капиталами, - это требовалось лишь для документов, лежащих в кармане. Он никогда не был в Канаде, и духоборов, отправленных туда еще Львом Толстым, не видел, и потому легенда мало что значила. Однако и тем прежним Русиновым он не осознавал себя и думал о нем, как о старом друге, хотя новый, перевоплощенный, унаследовал его "я". "Я" относилось к Мамонту: прозвище уже давно вросло в сознание и было, по сути, неизменным, переходящим именем. В глубине дворов на Большой Полянке для Мамонта был куплен особняк усадебной застройки, с двором, высоким решетчатым забором и старыми липами. Следовало привыкнуть и к своему новому состоянию, к обстановке в доме, освоиться в пространстве, и на это была отпущена целая неделя. В первые дни его не покидало ощущение, что он вернулся из космического полета и теперь проходит процесс адаптации на земле. Больше всего угнетало одиночество в пустом доме, и он с утра до вечера не выключал телевизор, чтобы хоть чей-то голос звучал в этих стенах. Кто занимался покупкой и обстановкой особняка все очень хорошо продумал: тут было все, что может иметь привыкший к роскоши русский канадец. Все, кроме книг, если не считать телефонных и банковских справочников, товарных каталогов и рекламных журналов. У богатых свои привычки... Через четыре дня вечером Мамонт услышал, как во двор въехала какая-то машина, и скоро в замке входной двери ворохнулся ключ. Нащупав в кармане рукоятку пистолета, он отвернул предохранитель и стал в дверном проеме передней. Один замок открылся, ключ скрипнул во втором, затем сработал третий, кодовый, и на пороге оказалась женщина лет тридцати. Она по-хозяйски сняла шляпу, расстегнула плащ.
– Здравствуй, Мамонт! Будем знакомиться: я твоя жена.
– Наконец-то!
– вздохнул Мамонт.
– Ты скучал без меня?- засмеялась она, вешая одежду.
– Надоела холостяцкая жизнь,- разглядывая "жену", сказал он.- Но ты должна была позвонить...
– В Москве не работают автоматы!.. Ты ужинал?
– Нет еще...
– Сейчас я что-нибудь приготовлю, а ты загони машину в гараж. Раньше Мамонт видел ее лишь на фотографиях, знал ее имя из свидетельства о браке - Надежда Петровна, урожденная Грушенкова, но сейчас неожиданно уловил сходство "жены" с Августой-Дарой. Внешне они были совершенно разные: Надежда больше напоминала смугловатую, темноволосую цыганку, однако манера держаться и какой-то пронзительный, останавливающий взгляд выдавал их родство. Было известно, что она родилась в провинции Британская Колумбия, в городе Кастлгар, принадлежала к общине духоборов и выехала из Канады вместе с мужем, в чем Мамонт сильно сомневался. Надежда пригнала их машину- темно-серый "Линкольн". Мамонт сел в кабину и минут десять разбирался в управлении, прежде чем запустил двигатель и включил свет. После "уазика" в этом агрегате казалось так много лишнего, но что делать, если у богатых свои привычки. С первого же вечера пустынный дом ожил: как и полагается в состоятельной семье, жена не работала и занималась домашним хозяйством. Неизвестно, откуда она явилась и какие уроки исполняла прежде, ясно было, что создана она блюстительницей домашнего очага. По крайней мере, ей нравилось быть женой. Перед сном она заглянула к нему в кабинет, пожелала спокойной ночи и тем самым как бы сразу вернула его на землю. Мамонт действительно ощутил спокойствие и способность работать. Институт кладоискателей потому и назывался институтом, что там отрабатывались научные версии, методики поисков и их теоретическое обоснование. Академический подход к любой проблеме подтолкнул Мамонта начать именно с этого, поскольку в его распоряжении не было ни готовых версий, ни мало-мальски основательных предположений. Пожалуй, он бы долго еще не испытывал особого интереса к "уроку", если бы вдруг не вспомнил странное исчезновение хазарского золота из могил со дна будущего Цимлянского водохранилища. И сразу почувствовал - горячо! Иван Сергеевич все-таки успел точно установить, что к Цимлянску причастен неистребимо вечный Интернационал. Если для него в ту пору не существовало "железного занавеса", то из нынешней, открытой всем ветрам России можно вытащить все что угодно- от танковых колонн и меди до урана и красной ртути. Тем более Интернационал, перевитый и скрещенный с основой компартии, наверняка считает золотой запас России своим стратегическим запасом и теперь, когда пришло время, попросту изъял "причитающуюся" ему долю. Идея мировой революции не исчезла вместе с Троцким; ее не убьешь альпенштоком, не отменишь указом либо реформой. Она сама способна реформировать какую угодно систему, в нужный момент перестроиться, обрести новую форму, сохраняя старое содержание. Как только компартия СССР перестала спонсировать Интернационал - а это случилось совсем недавно,- последний немедленно предъявил счет. И он был также немедленно оплачен золотой казной. "То, что принадлежит России, должно принадлежать только ей. Либо - никому". Вот почему материальные и духовные "сокровища Вар-Вар" лежат мертвым капиталом. Они принадлежат будущему цивилизации! А значит, сегодня никому... Мамонт набросил на плечи волчью шубу- в Москве тоже еще не дали отопления и в доме было прохладно. Княжеский подарок Стратига оказался кстати... Что же это такое- Интернационал? "Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов..." Голодные и рабы - это изгои. Интересно, кто написал слова? Определение очень точное... Да, похоже, Интернационал это организация не изгоев: голодных можно накормить, рабов- освободить, и вопрос ликвидирован вместе с задачей самого Интернационала. Его нет, и он есть одновременно. И если он блестяще проделывает операции по изъятию золота из могил и хранилищ государственной казны, то эта организация очень серьезная, по структуре и незримой деятельности чем-то напоминающая существование хранителей "сокровищ Вар-Вар". Что это за сила, способная экспортировать революции, распоряжаться золотым запасом России? "Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим. Кто был ничем, тот станет всем..." Да, и к тому же с Интернационалом воспрянет род людской! Это что, еще одна цивилизация будущего? Одна, общемировая, в которой смешаются все стороны света? Еще одно вавилонское столпотворение? Что станет, если практичный Запад слить с лукавым и созерцательным Востоком? Все равно что скрестить ужа и ежа... В любом случае, в каком бы виде ни существовал Интернационал, за ним стоят люди, причем конкретные личности. А человек- это ключ даже к самой сложной задаче. Не явился бы Авега, не открылся бы мир гоев. Надо искать сейчас не золото, а людей, принадлежащих к Интернационалу. На лбу у них не написано, однако точно можно сказать, что они не голодные и не рабы. Они- сильные мира сего, может быть, пока не владеющие им, но влияющие на его развитие. На лбу не написано, и все-таки должны быть какие-то предметы, знаки, приметы. Авега нес с собой в котомке хлеб и соль - символы земли и солнца. Что эти носят в своих котомках? Прокламации и воззвания? Или деньги на закупку оружия для революции? Доха с "княжеского" плеча грела хорошо, порой даже становилось жарковато... Кто финансировал революцию в России? И Февральскую, и Октябрьскую? Кто оплачивал эмиграцию, полчища профессиональных революционеров, выпуск газет, опломбированный вагон? Конкретные банки, принадлежащие Интернационалу? Или деньги поступали от таких, как Савва Морозов, оплативших собственную гибель? Странно, что об этом ничего неизвестно в нынешней реформированной демократической России. Должен бы сработать инстинкт самозащиты, должна включиться иммунная система, уничтожающая революционный вирус в обновленной крови. Да и здравая логика подсказывает необходимость развенчать Интернационал как основной носитель тяжкой болезни. В конечном итоге революции делают не люди, а идеи и деньги, отпущенные на их реализацию. Да, видимо, наложено табу. Тайну вклада гарантируем... На отдельном листке Мамонт написал одно слово - "Интернационал": это была первая версия. Он спустился вниз, осторожно пробрался на кухню и поставил чайник на конфорку. Теперь следовало забыть все, что относилось к первой версии, и заново осмыслить ситуацию, оперируя с иными исходными данными. Внимание притягивало одно обстоятельство, которому не находилось более или менее серьезного объяснения. Еще тогда, после августа девяносто первого года, его поразило, с какой стремительностью и легкостью рухнул и обратился в прах железобетонный колосс- компартия, давно и прочно сросшаяся со всеми видами власти и государственным аппаратом. А следом за ним, с такой же тотальной неизбежностью, развалился и раскатился в разные стороны СССР. Оказавшиеся у власти в России бывшие партийные деятели, а с ними официальная пресса уверяли народ, что колосс этот был на глиняных ногах, что все давно прогнило, сопрело, превратилось в труху и неизвестно за счет чего держалось. Однако параллельно, то ли по недомыслию, то ли по недосмотру, обрушился шквал исповедальных откровений потерпевших от коммунистического режима, которые утверждали обратное: компартия, слитая с ее карательным органом КГБ,- стальная безжалостная машина, способная растереть в порошок всякого инакомыслящего. Этот бульдозер не знает ни страха, ни смущения или стыда за свои действия, движется направленно, целеустремленно и неотвратимо. А спаявшись с государственным аппаратом, компартия была рукой дающей и отнимающей, гладила по шерстке и против, хлопала по плечу и давала пощечину. Можно было понять новых идеологов и журналистов: они обеспечивали закономерность и причины смены режимов, разъясняя, умиротворяли "народные массы", "голодных и рабов". Можно было объяснить крайность суждений пострадавших- чтобы герою стать героем, следует возвеличить противника, показать его мощь и жестокость. Но если даже все разделить на "шестнадцать", явственно усматривался "командирский приказ". Не нашлось ни одного члена Политбюро, ни одного секретаря обкома, кто бы возмутился происшедшим, вышел на площадь, крикнул, призвал, напротив, большинство дружно начали жечь свои партбилеты. Привыкшие к приказам, они не умели даже лукавить. И лишь рядовые, брошенные командирами на произвол судьбы и находясь в полном неведении, буянили и орали на площадях. В восемьдесят девятом году была полностью заменена контрольно-ревизионная служба Третьего спецотдела, и тогда же человек по прозвищу "Птицелов" оказался на пенсии и под чужой фамилией, после чего Стратиг потерял контроль над состоянием золотого запаса. По всей вероятности, именно в этот год часть государственной казны была изъята из хранилищ. Сделать это могла только высшая партийная элита, одновременно являющаяся высшими государственными чиновниками. Командиры пониже рангом получали не золотом, но валютой и родными миллионами рублей, которые в спешном порядке вкладывались в банки либо в свое дело. Судя по уголовным дедам Средней Азии, у партийных кощеев была необузданная тяга к золоту и драгоценным камням. Они даже не понимали, зачем это им нужно в коммунистической стране. Однако те, кто получил свой "пай" из государственной казны, наоборот, великолепно знали будущее, ибо сами спланировали его и обеспечили золотом. Только уникальная, хорошо скоррумпированная организация могла произвести подобную операцию и только в СССР. А потом выполнить команду на погружение... Вторую версию можно было условно назвать "Коррупция". Мамонт отыскал заварку, залил ее кипятком прямо в большой фаянсовой кружке и накрыл блюдцем. В тот же миг услышал мягкий, но с менторским оттенком голос: - Дорогой, никогда не делай больше так. Пожалуйста. "Жена" стояла в дверном проеме кухни, обернувшись пуховым одеялом. Застигнутый врасплох, Мамонт развел руками: - Интересно... Я еще ничего не сделал.
– Если ты станешь заваривать чай, как распоследний бомж, кто же поверит, что ты - современный аристократ? В тебе сразу признают Мамонта.
– Так,- усмехнулся он,- первый семейный скандал... А если я привык? Мне кажется, так вкуснее!
– Отвыкай, милый. Приготовлю и подам.- Надежда принялась собирать чайные приборы на подносе.- Из бытовых мелочей складывается манера поведения. Незаметные, второстепенные детали накладывают отпечаток и на характер, и на образ мышления. Поэтому важно все. Дипломатические обеды с пресловутой сложной сервировкой и приборами делаются не ради того, чтобы показать изысканность стола. Есть можно и руками, и с газеты... Сложность обыденных бытовых вещей незаметно начинает диктовать и направление застольных разговоров, и поиск компромиссных решений. Ты же станешь искать специальный нож, чтобы взять масло, и не будешь резать им отбивную...
– Спасибо за блестящую лекцию!
– засмеялся Мамонт.- Извини, я Смольного института не закапчивал Можно, в последний раз попью чай, как бич?
– Нет, нельзя,- она хладнокровно выплеснула уже заварившийся чай.- Сейчас приготовлю.
– Да! Жена попалась с характером!
– Что делать? Браки творятся на небесах...- ей, кажется, стало чуть грустно - потемнели карие глаза.- Увы, я не Валькирия и не могу избирать: не владею космической стихией. Но я- Дара! И мне подвластны стихии земные... О! Ты еще не знаешь, какая я коварная! Женщина Дара - это змея. Вползу куда угодно, притворюсь мертвой, зачарую-заворожу. Мой яд убивает и исцеляет. Люблю греться за пазухой или на солнышке... потому что сама холодная. Притронься к моей руке. Мамонт послушно притронулся- кожа действительно была ледяная.
– Это потому, что нет отопления в доме,- сказал он.
– Нет, Мамонт, не потому,- многозначительно сказала она и рассмеялась.- Ну что, страшно?
– Страшно,- признался он.- С детства боюсь змей.
– Чай готов,- вдруг объявила она служебным тоном.- Я подам в кабинет.
– Давай вместе попьем здесь?
– предложил Мамонт.
– Увы, не стану больше мешать. Я уползаю! Она, как профессиональная официантка, взяла поднос на пальцы поднятой руки и понесла по лестнице на второй этаж.
– Спасибо, Дара!
– сказал он вслед.
– Нужно говорить- спасибо, дорогая,- на ходу поправила Надежда.- Завтра займемся твоим английским. Произношение у тебя наверняка не годится для жителя Канады. Мамонт вспомнил Даренку из сказки "Серебряное копытце". Видимо, Бажов слышал о женщинах Дарах либо встречал сам. Это был не простой сказочник... Он поднялся в кабинет и, сломив свое самолюбие, признал, что чай, приготовленный Дарой, на самом деле вкуснее, чем бичовский, "купеческий". И еще понял, что ее появление среди ночи, лекции о правилах хорошего тона и рассказы о змеях не случайные, что она за несколько минут отключила его от размышлений и как бы проветрила разум. Владение тонкой психологией это такой же талант, как живопись или музыка. Некоторое время Мамонт пил чай и улыбался, сам не зная отчего, пока на глаза не попали два листа с условными названиями версий. Третий былчистым... Он размашисто написал - "Залог". Неумолимый бульдозер партийного государственного управления был хорош внутри страны, населенной "голодными и рабами". Однако становился совершенно непригодным для тактики и стратегии геополитики. Он катастрофически терял свое главное достоинство - уважение со стороны государств соцлагеря и страх в капиталистических державах. Тем более из-за своей неповоротливости он увяз в Афганистане, и это стало последней каплей. Следовало списывать его в металлолом и покупать либо строить новую машину. И тогда возник термин- новое мышление. Строить было некогда: предчувствуя успех, Запад начал мощное давление, предлагая готовую, отлаженную и проверенную систему государственного управления. Разумеется, эта машина не годилась для российских дорог, да и не было обученных водителей, однако Запад обещал сервисное обслуживание и кое-какую гарантию. Кроме того, машина была радиоуправляема и, имея под руками кнопки, можно было всегда подкорректировать движение. Одновременно Запад не верил ни в "новое мышление", ни в слово, даваемое в переговорах с глазу на глаз, поскольку хорошо себе представлял известное российское отношение к чужим новоизобретениям: либо ее начнут переделывать с помощью лома, либо установят танковый двигатель и ракетные установки. А на этой машине следовало блюсти технологические тонкости, то есть закон. И тогда появился термин- "правовое государство". Практичный Запад не поверил и этому, а потребовал залог, реальную сумму в золоте, сразу под все - под новое мышление, разоружение, "правовое государство" и под страхование инвестиций, которые должны были помочь реформировать экономику. Таким образом, золотой запас России потек в банки Америки и Европы. И когда слитки металла перекочевали из железобетонных хранилищ в комнаты-сейфы, наступила долгая пауза, испытание нервов, проверка на вшивость. В СССР резали танки, выводили войска из Афганистана, взрывали пусковые ракетные шахты, стремительно проводили мероприятия по разделению властей, освобождению политзаключенных, однако Запад молча и отрицательно качал головой. Он хорошо представлял себе потенциал Империи, ее мобильность и способность скопом бить тятьку. Первый президент не мог совершить самоубийства, и потому следовало поменять коней. Импортная государственная машина могла заработать лишь на обломках этой Империи. И когда наконец ее развалили и каждая республика получила по машине, стало ясно, что на ней невозможно ни придавить своих "голодных и рабов", ни кататься по мировым дорогам. Для того чтобы выполнить обещание, данное под залог, требовались десятки лет, а не пятьсот дней, как думалось некоторым. А залоговая сумма вещь хитрая, на нее даже проценты не набегают, и, ко всему прочему, через условленный срок она может перейти в собственность банков и государств. Если бы сейчас был Институт, Мамонт сформировал бы три группы и посадил на отработку версий. И каждый день на этих листках ставил бы плюсы и минусы, чтобы затем выбрать самую перспективную и начать ее реализацию. Однако он был совершенно один. "Жена могла лишь догадываться, чем он занимается, и выполнять отдельные поручения, весьма характерные и специфические. Мамонт знал, с какой целью его женили, но ему стало неприятно от одной мысли, что Надежда будет заниматься "постельной разведкой". Мамонт забросил листки в ящик стола: пусть отлежатся несколько дней. А пока следовало пощупать специальный отдел Министерства безопасности и его шефа - Арчеладзе. Что он накопал за два года? И одновременно выполнить отдельное и срочное поручение Стратига: проведать старого знакомого, "снежного человека", который лежал в реабилитационном центре. Пока зреют версии, нужно разведать обстановку и ввязаться в бой, чтобы заявить о себе. Любые действия всегда должны носить наступательный характер... Он не заметил, как начало светать и сквозь прикрытые жалюзи на окнах просочилось жидкое московское утро. И одновременно на кухне послышался звон посуды, потянуло свежеобжаренным кофе. Презрев весь этикет, он спустился вниз.
– Доброе утро, милый!
– весело сказала Дара.- Я должна принести кофе в постель!
– Доброе утро, дорогая,- фальшиво произнес Мамонт.- "Линкольн" мне очень понравился, но нам будет мало одной машины.
– Как скажешь, милый!
– легко согласилась она.- Сколько еще нужно и каких марок? У богатых были действительно свои привычки...
– Два новых "Москвича". Один неприятного зеленого цвета, а другой... По твоему выбору.
– Когда нужны? Такой жены хотели бы десятки миллионов мужчин...
– Одна сегодня к обеду, другую можно завтра.
– Хорошо, дорогой! Кроме своей "службы" она вела хозяйство, содержала дом и распоряжалась финансами...

5

Сухостойного, пришибленного старичка в темном плаще полковник заметил издалека, когда тот поднялся из подземного перехода. В руках виднелся какой-то предмет, похожий на старомодный зонт. На всякий случай Арчеладзе высветил его невидимым лазерным лучом, давая цель группе обеспечения. Старик остановился возле кинотеатра, опершись на зонт, медленно, словно гусак, поводил головой - похоже, страдал тугоподвижностью шейных позвонков. Примерно вот такие и работали возле золота: ни стати, ни вида и непременно с изъяном. А может, и становились такими- металл высасывал соки... Старик определился в пространстве, высмотрел "Волгу" и точно направился к ней. Кажется, пришел без всякого сопровождения. Демонстративно посмотрел номер машины и согнулся, заглядывая в кабину. Полковник приспустил стекло.
– Это я звонил,- признался старик.
– Садитесь,- Арчеладзе отщелкнул кнопку двери. Он всунул голову, неуклюже забрался в машину и повалился на сиденье, отпыхиваясь.
– Слушаю вас,- без всякой подготовки начал полковник, зная привычку этих ветеранов заговаривать издалека и с пустяков. Старичок снял шляпу- от скатавшихся детских волос пошел пар.
– Господин полковник,- неумело назвал он непривычную приставку.- Я хочу рассказать по порядку...
– Да, желательно.
– Долго искал вас... Сначала узнал фамилию, потом достал код телефона спецсвязи, и вот решился, господин... полковник.
– Кстати, откуда вы звонили?- резковато спросил Арчеладзе.
– От старого приятеля,- признался старик.- Фамилии не назову! Ни за что! Не хочу подводить!.. Он абсолютно надежный человек!
– Продолжайте!
– Я знаю много секретов, связанных с золотом,- сообщил тот.- Но они как бы сейчас утратили силу. Я хотел написать книгу. Многие пишут книги, кто работал с секретной информацией и материалами. Но у меня не получается. Вернее, получается, да очень уж коротко, и книга выходит совсем как маленькая брошюрка. Видно, нет таланта расписывать.
– У вас лучше получается разговорный жанр,- не преминул съязвить Арчеладзе, но был не понят.
– Да, рассказывать я умею! Вот если бы кто с талантом записывал и не перевирал, получилась бы хорошая книга, дорогая...
– Вы работали с Птицеловом?
– Да-да!
– спохватился старик.- Его звали Сергей Иванович Зайцев. Это был удивительный человек, увлеченный и чистый, кристальной честности человек! Он очень переживал за свое дело и умер от инфаркта миокарда. Сергей Иванович любил, когда свистят птицы над головой... Следовало остановить этот художественный свист, иначе и к утру не услышишь, ради чего приехал.
– Как вас зовут?
– перебил полковник.
– Юрий Алексеевич Молодцов! Я работал на ответственной работе, имел допуск к секретным материалам...
– Что же вы конкретно хотели сообщить, Юрий Алексеевич?
– Я знаю, вы ищете золото.
– Откуда вам это известно? Старик несколько смешался.
– Часто встречаюсь со старыми сослуживцами... У нас обмен информацией... Нас нельзя списывать, мы ветераны... Коллективный разум.
– Так что вы знаете о золоте, Юрий Алексеевич?- теряя терпение, спросил Арчеладзе.
– Много чего... Например, как его вывезли с объекта "Гранитный". И куда потом направили.
– Ну-ну, продолжайте,- успокоился полковник. Юрий Алексеевич сделал паузу, ощупывая старый нескладной зонт.
– Господин полковник... Вы понимаете, сейчас другое время. В другой раз я бы сообщил вам из патриотических соображений, безвозмездно. Но сейчас рынок... Приходится платить за все.
– Ваш шеф был кристальной честности человек,- Арчеладзе поморщился.- А вы торгуетесь... Не стыдно?
– Стыдно,- проронил старик.- Очень стыдно... Но я - голодный. У меня маленькая пенсия. Я продал все, что у меня купили... А на иждивении жена и престарелая свояченица. Если бы я сумел написать книгу... Полковнику неожиданно стало жаль старика. Он еще старался держаться с достоинством, крепился, прятал глаза. Судя по одежде, пик карьеры этого человека приходился на шестидесятые годы, и теперь он доедал, донашивал и доживал ее остатки.
– Хорошо,- согласился полковник.- Сколько вы хотите получить за информацию?
– Тысячу долларов. Положу в банк и стану жить на проценты. Сейчас платят хорошие проценты...
– Если информация меня устроит, вы получите тысячу.
– Спасибо, господин полковник... Это было в восемьдесят девятом году, в сентябре. Меня вызвал полковник Сердюк и приказал осуществлять контроль за амальгамированием. Условий на объекте не было, это же не завод... В отдельном боксе поставили четыре фрезерных станка. Слитки перегоняли в стружку, а стружку опускали в ртуть. Ртуть была в специальной таре, на которую амальгама не оседает... Производство вредное, испарение, а вентиляция едва дышала. Но работали по восемь часов, и всего два человека - токарь и женщина-лаборантка.
– Сколько золота амальгамировали?
– Под моим контролем около сорока тонн.
– А потом кто контролировал?
– Не знаю... Вернее, догадываюсь кто,- старик помедлил.- Но точно не знаю.
– Кто?
– Должно быть, Володя Петров. Молодой даровитый шахматист.
– Где он сейчас?
– Далеко!
– вздохнул старик и махнул рукой.- У него жена - еврейка, так он уехал в Израиль.
– Понятно,- вымолвил полковник.- Чем же вы занимались потом?
– Потом?- встряхнулся Юрий Алексеевич.- Потом я поехал в Ужгород, повез амальгаму. За Ужгородом, в заброшенном местечке Боровичи, есть контрольно-измерительная станция на нефтепроводе. Амальгаму привезли туда. Станция хорошо охранялась, но персонала не было, а были два человека... Я подозреваю, из КГБ. Они назывались операторами. На трубе было смонтировано специальное оборудование, чтобы переливать амальгаму в нефть. Такой перепускной клапан. В строго определенный час насосная станция в Ужгороде сбрасывала давление, и операторы сливали амальгаму. Я следил, чтобы не было утечки и тара оставалась пустой. Я боялся, что амальгама начнет золотить стенки трубопровода, но меня успокоили, что они всегда покрыты слоем парафина, который высаживается из нефти. А кто ее принимал на другом конце трубы, мне неизвестно.
– Да-а,- протянул полковник, ощущая, как зуд на голове от макушки переползает к затылку.- Как же потом отделяли амальгаму от нефти?
– Ну, это несложно,- старик помял зонт.- Ртуть ни с чем не смешивается. Разве что с золотом...
– И сколько же вы таким образом перекачали амальгамы?
– Я свои сорок тонн. Думаю, и Володя Петров... и другие, кто контролировал амальгамирование. С пас потом взяли подписки о неразглашении. По крайней мере, с меня... Я с золотом всю жизнь работал и жив, потому что умею молчать. Теперь что мне молчать? Дело прошлое... Вот книгу бы написать!
– Кого вы еще знаете, кто занимался амальгамированием?
– Одного точно знаю - Жабэн.
– Он что, француз?
– Нет, русский,- тихо улыбнулся Юрий Алексеевич.- Сергей Васильевич Жабин. Это он так представляется... Мы недавно с ним разговорились. Он тоже на пенсии без всяких льгот, бедствует. И вдруг он говорит: эх, Алексеич, я однажды такого маху дал! Говорит: амальгаму в Ужгород возил, под своим личным контролем, и тару сам опечатывал. Ну что стоило с каждой банки отлить понемногу в ведро? Проверки-то после меня никакой не было! Сейчас бы мы с тобой, говорит, выпарили ртуть на костерке и жили бы, как Мавроди. Или как Попов. Жабэн-то не знает, что и я возил...
– Кто еще мог возить амальгаму?
– напирал полковник.
– Больше никого не знаю,- разочарованно проговорил старик.- Вот Сергей Иванович Зайцев, Птицелов наш, тот всех знал... И Сердюк знал. Птицелов принял яд на глазах Арчеладзе. Полковник Сердюк, отставной полковник, застрелился у себя на даче из малокалиберного пистолета Марголина... Вопросов больше не было. Арчеладзе достал портмоне - денег с собой было немного, всего пятьсот тысяч. Протянул старику.
– Возьмите, Юрий Алексеевич. Остальные потом, когда проверю информацию.
– Спасибо, товарищ полковник,- забывшись сказал старик и спрятал деньги.А долго проверять будете?
– Нет, дня три-четыре.
– Спасибо!
– Старик растерянно закрутил головой.- Только я теперь с деньгами идти боюсь...
– Подвезу.
– Тут рядом, на Олимпийском проспекте! Полковник отвез старика к огромному, как крепостная стена, дому № 22, посмотрел, как тот войдет в подъезд, и, трогаясь с места, взял трубку радиотелефона. Дежурный помощник не дремал, зная, что шеф на важной встрече. Приказал ему подготовить данные на всех людей, названных стариком, отпустил группу обеспечения и поехал домой. У въезда во двор стоял какой-то "Москвич" - полковник уже реагировал на каждый. И когда фары выхватили его из темноты, увидел - вишневый! Он резко затормозил и включил дальний свет, чтобы просветить кабину. В этот момент "Москвич" резко взял с места и, не зажигая даже подфарников, помчался по улице. Арчеладзе, зажигаясь погоней и мстительным злорадством, поехал за ним. Как он очутился здесь? Где группа Локтионова, которая обязана сейчас висеть у "Москвича" на "хвосте"?! Выложил из кармана пистолет, хотел снять трубку радиотелефона, однако "Москвич" резко развернулся и, чуть не зацепив машину Арчеладзе, полетел в другую сторону. Полковник круто вывернул руль и все-таки ударился колесом о бордюр- чтобы повернуть, пришлось сдавать назад. Пока он делал виражи, темный "Москвич" исчез из виду. Полковник остановился и позвонил дежурному помощнику: - Где сейчас группа Локтионова?
– Четыре часа назад их объект ушел из-под наблюдения,- доложил помощник. Можно было сейчас поднять тревогу, перекрыть район, устроить проверки на улицах, но пока ГАИ раскачается, пока ОМОН рассредоточится по постам, этот "Москвич" будет далеко...
– Утром Локтионова ко мне,- велел полковник и вы-ключил связь. Утром на столе лежал ворох донесений, читать которые не хотелось. Резиденты, на связи у которых были агенты, внедренные в патриотические партии и движения, лениво сообщали, что поступлений денежных средств на счета не было, что несколько предпринимателей и два директора завода с периферии привозили наличными небольшие суммы и передавали руководителям непосредственно в руки. А также доставили три пишущих машинки и один факс. Кроме того, движение "Трудовая Москва" намеревается провести очередной митинг и агент требует, чтобы ему нашли возможность передать двадцать пять красных флагов. Шить красные флаги у Арчеладзе не было никакого настроения. В приемной ожидали Воробьев, Локтионов и помощник по спецпоручениям. Однако полковник запросил информацию от Нигрея.
– Ничего не поступало,- ответил начальник оперативной группы.- Есть другая: по вашему ночному заданию. Все лица, названные Юрием Алексеевичем Молодцовым, значатся в списках работников третьего спецотдела Министерства финансов. Установлен адрес Сергея Васильевича Жабина. Владимир Петров в мае девяностого выехал с семьей в Израиль, проживает в городе Бен-Гурион.
– Появится Нигрей- ко мне,- распорядился Арчеладзе.- Информацию приму сам. Он вдруг пожалел, что отдал Нигрею свою "мочалку". Пока она в его кармане, будешь сидеть как на иголках... А тут еще ночная встреча добавила работы! Придется сегодня же вылетать в Ужгород, самому посмотреть контрольно-измерительную станцию, потом встретиться с этим Жабэном и, пожалуй, можно иди к "папе" с докладом. Разговоры с токарем и лаборанткой, что амальгамировала золото,- это уже конкретная разработка "жилы"... "Папа" нравился полковнику, хотя по закону подлости он тоже когда-то был крупным партийным работником, однако его было за что уважать. После девяносто первого года "папа" занимал высокий государственный пост и только недавно ушел в тень, после чего с ним легче стало решать вопросы. Внешне он не походил на номенклатурщика, к образу которого все давно привыкли - седая, гладко зачесанная шевелюра, сытое лицо с пустым "партийным" взглядом. Этот скорее напоминал монаха, наряженного в гражданский костюм,- аскет с тихим, очень высоким, женским голосом и проницательными, круглыми глазами. Арчеладзе подозревал, что "папа", будучи партработником, занимался еще чем-то и был наверняка связан с конспиративной деятельностью. Может, сотрудничал с ГРУ, может, еще где,- у "папы" неловко спрашивать, скольких он женщин любил в своей жизни. Родителей не выбирают... За свою работу Арчеладзе отчитывался только перед "папой", минуя Комиссара, и это, разумеется, раздражало последнего. О золотом партийном значке НСДАП и о своих предположениях, связанных с ним, он все еще не докладывал, ожидая шифровки от сотрудников зарубежного отделения. Когда в картах идет масть, никогда не нужно спешить. Ночная встреча с голодающим Молодцовым сильно поколебала его версию относительно золотого запаса. Он не испытывал удовлетворения, что дело наконец сдвинулось с мертвой точки, напротив - нечто вроде разочарования пришло к нему утром, когда он, только проснувшись, сделал переоценку вчерашней информации. Если золото таким оригинальным способом перекачали по нефтепроводу, минуя все границы, таможни и прочие службы, то отыскать его за рубежом практически невозможно. На своей-то территории исполнитель этой акции выявился чудом, а точнее, голодом; на той стороне нет ни голодных, ни идейных. Изобретателю нового слова в контрабандистской деятельности можно при жизни поставить памятник. И им наверняка окажется какой-нибудь лейтенант или капитан КГБ, давно убитый где-нибудь в Афганистане или Азербайджане... Если сейчас доказать, что золото перекачали, отдел разгонят. И куда приставят потом, в какой аппарат всунут - неизвестно. А "золото Бормана", между прочим, дело заманчивое и перспективное. Только бы наработок сделать побольше, чтобы убедить "папу". Кто же подменил значок и когда?.. Он вызвал секретаря: - Срочный спецрейс в Ужгород, на двенадцать часов. Предупреди технического эксперта, пусть прихватит микролабораторию. А сейчас давай сюда Воробьева... Ищи по радио Нигрея!
– Хорошо, Эдуард Никанорович.- Секретарь положил листок на стол начальника.- Рапорт Локтионова.
– Что у него?
– Просит освободить от должности.
– Ладно, иди! Воробьев пришел сразу с выпученными глазами, борода торчком.
– Ну что, кошкодав?
– Каюсь, Никанорыч!
– Каяться будешь в свободное время. Докладывай! Воробьев положил на стол магнитофонную кассету возле себя, накрыл ладонью.
– Значит, так. Зямщица-младшего привезли домой в двадцать два часа тридцать две минуты. С ним вместе приехал отец и еще человек по имени Эрнст Людвигович. Фамилию установить не удалось.
– Его фамилия- Масайтис,- сказал полковник.- Продолжай!
– Масайтис?.. Так вот, он почти сразу начал делать сеанс гипноза. Мы его записали.- Воробьев постучал кассетой.- Успокаивал, расслаблял, потом усыпил. В течение сорока минут Зямщиц-старший и этот Масайтис находились в кухне, похоже, пили чай и разговаривали. Запись плохая: то ли самовар шумел, то ли чайник - какой-то фон идет.
– Может, кот мурлыкал?
– съязвил Арчеладзе.
– Никанорыч!.. А дальше сам послушай,- он подал кассету.- Перематывать не нужно. Полковник вставил кассету в магнитофон. И сразу услышал вкрадчивый голос с прибалтийским акцентом. "Тебе хорошо... Сознание чистое, память светлая... Ты отдохнешь и все вспомнишь... Мы с тобой поедем в горы... Ты помнишь горы? Там лес, птицы поют, речки шумят. Мы пойдем с тобой по горам, по тем местам, где ты ходил один. Потом мы спустимся в пещеру... Ты же бывал в пещере?.." И только сейчас, спустя сутки, Арчеладзе вспомнил парапсихолога с сумасшедшими глазами и ощутил озноб на затылке: все, что предсказывал этот шарлатан,- сбылось! Другой же шарлатан тем временем почти пел: "В пещерах растут сталактиты и сталагмиты. Они как сосульки, такие звонкие, если ударить молоточком... Ты обязательно вспомнишь, где шел, потому что у тебя светлая и чистая память... Мы никого не встретим, потому что в горах никого нет. И в пещерах никого нет... Мы возьмем самые яркие фонари и разгоним тьму. А когда светло, нечего бояться... Ты же ничего не боишься!.." Подобных ласковых увещеваний было минут на двадцать. Дослушав запись, полковник вынул кассету и положил себе в стол. Воробьев ждал реакции начальника, но не дождался.
– Слушай, Володь,- панибратски сказал Арчеладзе.- Ты веришь этим парапсихологам, экстрасенсам?
– Не, я не верю,- без сомнения отмахнулся Воробьев.- Но гипноз, воздействие на подсознание - это да.
– А я, кажется, начинаю верить,- признался полковник.- Ладно, иди работай.
– У меня еще не все!
– Ну, говори.
– Машинистка стучит.
– Ей положено стучать.
– Никанорыч, она шефу стучит! Полковник встряхнул головой, вскочил, прошелся взад-вперед.
– Это точно?
– Есть видеозапись,- набирал очки Воробьев.- Сделала третий экземпляр какой-то сводки аналитической группы. И вложила себе... в трусики. А трусики у нее!.. А лобок!..
– Ты мне кончай про лобок!
– рявкнул Арчеладзе.- Что дальше?
– А дальше она пошла в женский туалет на пятом этаже. Я сразу понял - там почтовый ящик. Мой человек сразу после нее заперся и обшарил. И нашел под рукосушителем. Прочитать, что за документ, не успел- время ограничено. Через восемь минут явилась барышня из левого крыла. На пятом-то как раз переход... Справила нужду и прихватила почту.
– Что за барышня? Ты когда научишься докладывать?
– Раньше была в контрразведке, сейчас не знаю куда ее сунули,- обиделся Воробьев.- Не кричи на меня, Никанорыч...
– Хорошо, прости...
– Куда полетела наша бумажка, установить трудно. Да известно куда!
– Машинистку не трогай,- велел полковник.- Подготовь дезинформацию: какой-нибудь документ, но не сильно горячий. Придумай! Принесешь согласуем... Воробьев помолчал, потрепал бороду.
– Никанорыч, поехали по грибы? Белых нет, но опят - море. Что-то ты злой стал, сердитый, развеяться бы тебе.
– Эх, брат, тут вокруг такие белые вылазят,- многозначительно сказал Арчеладзе.- Очень круто все заворачивается... Мне вчера гранату в машину закинули, с Колхозной площади поворачивал...
– Да ты что?!
– Учебная, с боевым запалом... Когда замедлитель горел, вдруг так хорошо стало. Вишневый "Москвич",- полковник усмехнулся.- Кто там Есенина преследовал? Черный человек? А меня вот- "вишневый"...
– Слушай, надо же срочно собирать совещание! Никто же не знает!
– Ничего не собирать! Не знают, и хорошо. Я сам тут разберусь. Очень меня заело. Этот "вишневый" оскорбляет меня лично! А во мне все-таки есть капля крови горца.
– Ну гляди, Никанорыч,- проговорил Воробьев.- Мне эти игры не нравятся... Не езди хоть без охраны.
– Спасибо тебе, иди работай,- пробурчал Арчеладзе.- Пригласи Локтионова. Он уткнулся в рапорт. Старший группы прямо писал о себе, что он профессионально непригоден к оперативной работе. Кто действительно был непригоден, тот рапортов обычно не писал. Хотя бы тот же Редутинский, которого вчера хотелось убить. Все предсказал проклятый парапсихолог! Полковник включил селектор.
– Вчера у меня был... парапсихолог,- сказал он секретарю.- Помнишь? Глаза бешеные?
– Так точно!
– Он сегодня не звонил?
– Звонил, да я ему дал отбой, как вы распорядились,- выжидающим топом отозвался секретарь.
– Еще позвонит - пригласи ко мне.
– Есть. Локтионов встал по стойке "смирно" у порога. Арчеладзе подал ему рапорт: - Возьми и брось в корзину.
– Он от меня ушел,- с внутренней злостью сказал Локтионов.
– Кто - он?
– Объект. Вишневый "Москвич".
– А ты сразу рапорт?
– возмутился полковник.- Посмотрите, какие мы самолюбивые!.. Ничего, он и от меня вчера ушел. Ты его пометил?
– Я лично поставил в задний бампер радиомаяк,- признался старший группы.Через три минуты он перестал сначала работать. Потом заработал... Но оказался на заднем бампере "Жигулей" девятой модели. Я мотался за этими "Жигулями"...
– Ты в следующий раз привяжи этот "Москвич" тросиком к своей машине,посоветовал полковник.- Никуда не уйдет. Или веревочкой. Иди и трудись. Все! Он ушел в комнату отдыха, налил стакан вина и выпил до обеда, чего никогда не позволял себе. Ему казалось иногда, что он, как черный таракан, видит исходящую из тела радиацию. Она представлялась тонкой, бестелесной пылью, которая остается на стенках гильзы после выстрела. Эта пыль, прикипевшая в тканях, конечно же, не размывалась красным вином... Стронций медленно делал свое дело. Неужели и его после смерти похоронят в свинцовом гробу? Неожиданно заверещал телефон в кабинете. Арчеладзе давно привык к их голосам - каждый звучал по-своему, но этот будто бы был незнакомым и каким-то мерзким. Он выглянул из комнаты отдыха и сразу понял: звонил красный прямой телефон шефа. Тот самый, что мертвым простоял все два года. Полковник не спеша налил еще полстакана, выпил и только тогда поднял трубку.
– Господин полковник, прошу вас зайти ко мне,- мягко предложил Комиссар. Он всех называл господами и делал ударение на этом слове. Это был его стиль. Арчеладзе же принципиально говорил ему "товарищ генерал", тем самым подчеркивая его комиссарство. А тот ничего не мог поделать, ибо по уставу все еще были товарищами. Шеф предложил ему сесть, попутно оценивая психологическое состояние подчиненного.
– Прошу вас, Эдуард Никанорович, приоткройте заве-су таинственности вокруг вашего дела,- Комиссар миролюбиво улыбался.- Меня интересует лишь ваша работа в среде оппозиционных сил.
– Меня эта работа как раз мало интересует,- холодно ответил полковник.- Я не занимаюсь политикой.
– Но ваша агентура работает в этой среде.
– Да и нет. Потому что мне нужна лишь некоторая информация, связанная с основной деятельностью отдела. А вообще это бесперспективное дело. За два года ничего ценного не получил. Комиссар покивал головой, будто бы соглашаясь, и тут же спросил: - Как вы считаете, на какие средства существуют патриотические партии и движения? Кто их финансирует?
– Никто, с миру по нитке!
– Этого не может быть.
– Может,- буркнул полковник.- Насколько я представляю, патриотизм всегда существовал на энтузиазме, на любви к отечеству.
– Любопытное суждение...
– Чего уж любопытного, товарищ генерал? И прошу вас, не привязывайте меня к политике. Мне лично все равно: левые, правые, красные, белые...
– Да Боже упаси!
– замахал руками Комиссар.- Мне, наоборот, нравится ваша позиция. Мы должны служить отечеству, а не политикам... Скажите, господин полковник... с какими проблемами сталкивается ваша агентура во время работы среди оппозиции? Полковник посмотрел на него оловянными глазами: - Красных флагов не хватает.
– Красных флагов? Мне нравится ваш юмор!
– Это не юмор. Старые износились, ОМОН много изорвал. А новых не шьют. И кумача не выпускают.
– А если серьезно?- Комиссар заскрипел кожаной курткой.
– Если серьезно, то в рядах оппозиции мне скучно работать. Для меня там ничего нет. А проблемы? Одному агенту сломали ребра в давке, двоих омоновцев измолотили дубинками, попали в больницу. И еще один получил воспаление легких.
– Понимаю, понимаю,- закивал шеф и неожиданно переключился: - Вы сегодня собрались в командировку? Полковник внутренне насторожился, вспомнив о "стукачах" в своем отделе, но тут же расслабился: спецрейс самолета заказывался через аппарат шефа.
– Да, мне срочно нужно вылететь в Ужгород.
– Прошу вас, господин полковник, отмените командировку,- с нотой требовательности произнес Комиссар.- Перенесите на несколько дней.
– Это невозможно,- категорично заявил Арчеладзе.- Извините, вынужден не подчиниться.
– А если это мой приказ? Наглость его уже перехлестывала через край. Комиссар пытался подмять отдел и его, полковника Арчеладзе, под себя! Вообще бы следовало взорваться и хлопнуть дверью. И тут же доложить "папе". Однако красивее было уйти отсюда с дипломатической улыбкой.
– Придется отменить приказ, товарищ генерал. Мой патрон дал "добро" на командировку. Увы!
– Ну, коли так!
– тоже дипломатично разулыбался шеф.- Не смею задерживать.
– Честь имею!
– кивнул полковник и вышел. И возвращался в свой отдел обескураженным, силясь объяснить, с чем связан этот несостоявшийся приказ. То ли Комиссарчик что-то пронюхал про амальгаму- а такого быть не может! даже Воробьеву словом не обмолвился,- то ли это просто провокация, проявление своей воли и прихоти: а вот захочу - отложишь командировку. Срочно нужен Нигрей! Может, он что прояснит... А если Нигрей вляпался? Не смог использовать "мочалку"?.. Он едва сдерживался, чтобы не бежать коридорами, но в свою приемную буквально ворвался. Секретари вытянулись.
– Нигрей объявился,- доложил телефонист,- через час будет здесь.
– Эдуард Никанорович, обед подавать?
– спросил секретарь-порученец.- А то в двенадцать спецрейс... Они были спокойные, как слоны!
– Подавай,- обронил полковник и шагнул в услужливо распахнутые перед ним двери. Сразу же прошел в комнату отдыха и выпил стакан вина. Выгонять проклятый стронций, так уж выгонять! Но к обеду притронуться так и не смог, ходил из угла в угол, пихал стулья, дергал занавески и не мог справиться с возбуждением. То ли в самом деле из организма потоком выделялся стронций, превращая его в ядерный реактор, то ли шалили нервы и следовало ехать собирать опята. А тут еще зазвонил телефон "неотложных мероприятий", и начальник опергруппы сообщил новость: в квартире на улице Рокотова никого нет! Охи, вздохи и восклицания, считанные со стекол, не что иное, как магнитофонная запись. При исследовании это подтвердилось. Иностранец и гражданка Жуго могли уйти только через подвальный этаж, который имеет выход на тыльную сторону дома. А наружка, естественно, наблюдала за подъездом... Кроме того, установили, что Кристофер Фрич - сын Джонована Фрича, представителя шведской стороны фирмы "Валькирия", погибшего недавно, а точнее, исчезнувшего бесследно на Урале при неясных обстоятельствах. Нет трупа- нет факта гибели... Опять "Валькирия", опять Урал. И опять исчезновение, теперь уже Фрича-сына. Воруют их, что ли, этих иностранцев?! Нужно было выезжать на военный аэродром, а Нигрей задерживался. И когда наконец он вошел в кабинет, Арчеладзе неожиданно для себя обнял его, затем отстранил и, унимая возбужденное дыхание, спросил: - Где? Дай сюда!
– Кто?
– не понял Нигрей, поглаживая места, где были казацкие усы.
– "Мочалка"! Тот пожал плечами и молча протянул ему "записную книжку". Полковник открыл сейф, спрятал ее и показал кулак: - Больше не получишь!
– Я и не просил,- скромно сказал Нигрей.
– Полетишь со мной!
– приказал Арчеладзе.- По пути доложишь.
– Хорошо... Мне бы где перекусить только.
– Ты хочешь есть?
– Вчера обедал последний раз... Полковник усадил его за свой столик с обедом и приказал есть. А сам сел и вдруг ощутил, что успокоился. Сидел и смотрел, как уставший, без "мочалки" измочаленный парень почти не жуя глотает пищу и сопит при этом, потому что простыл насквозь. Видимо, ползал где-то- колени и локти в травяной зелени и засохшей земле. А одет в какие-то обноски - рядился то ли под пастуха, то ли под бича. И запах от него, будто месяц жил в теплотрассе кисло-тухлый... И по тому, как Нигрей спокойно воспринимал реальность, ел и не прикидывался, не стеснялся поедать обед начальника, Арчеладзе невольно осознал, что он бы так же спокойно воспользовался "мочалкой", если бы потребовалось. Осознал, что сам, своей рукой давал ему "записную книжку", ставя таким образом его на грань гибели, делая из него самурая... У полковника не было детей, он никогда не испытывал отцовских чувств и потому не знал, что это такое. Но ему нравилось смотреть сейчас, как ест Нигрей. И спешить не хотелось: пусть летчики лучше прогреют двигатели...

Реактивный самолет-разведчик, оборудованный пассажирским салоном, взлетел на полчаса позже. Когда преодолели звуковой барьер и утих рев двигателя, полковник согнал эксперта и подсел к Нигрею. Тот все понял и начал докладывать. То ли от разреженного воздуха, то ли от информации у Арчеладзе затрещало в ушах. Вчера в двадцать три часа двенадцать минут к Комиссару приехал иностранец Кристофер Фрич. Машину - красную "Ниву" оставил на обочине шоссе и до дачи добирался пешком. Профессионально миновал все посты охраны- шеф жил на старых, но еще охраняемых госдачах,- проверил, есть ли наружка в пределах поместья Комиссара, преспокойно обошел и ее, после чего скрылся в доме, где его ждали. Разговор состоялся в кабинете в мезонине, так что пришлось снять "прилипалу" с окна в зал и перекинуть ее на нижнее стекло окоп второго этажа. Эти южнокорейские "прилипалы" никуда не годятся, поскольку хорошо пристают лишь к чисто отмытому стеклу, а окна у Комиссара оказались пыльными, в разводьях, и в течение часа "прилипала" дважды отваливалась. Хорошо, что в кабинете горел яркий свет, а на улице было по-осеннему темно. Суть беседы сводилась к следующему: у Кристофера Фрича в связи с исчезновением отца возникли большие проблемы с наследованием огромного состояния- золотых приисков в ЮАР, алмазных копей в Африке и недвижимости в США, Канаде, Испании и Англии. Для того чтобы не ждать какие-то сроки в десятки лет, требовался труп либо документальное подтверждение смерти отца, составленное английскими властями, а не российскими. Кристофер просил Комиссара во что бы то ни стало отыскать тело отца и обязался не только финансировать самые крупномасштабные розыски, но и полностью взять на себя расходы на организацию проведения экспедиции, которая бы продолжила дело, начатое фирмой "Валькирия". В свою очередь, Комиссар брал на себя решение всех вопросов с российскими официальными властями, фрахтование авиатехники и надежную внешнюю охрану районов поиска тела и пропавшего вертолета, а также всех районов работ экспедиции. Сомнения у Кристофера вызывала нестабильная политическая обстановка в России, однако Комиссар заверил, что в самом скором времени она стабилизируется и можно приступать к делу уже сегодня. Остальное время пути до Ужгорода полковник думал о фирме "Валькирия". Информация Нигрея была настолько серьезной, что требовалось время, чтобы осмыслить и оценить ее. Нигрей же, выложив все, что было за душой, тут же приткнулся в кресле и безмятежно уснул. Без усов и бороды он совсем походил на мальчишку, только что приползшего из-за линии фронта... Любимым писателем у полковника был старый смершевец Богомолов. Ужгород теперь был на территории чужого, сопредельного государства, и проводить здесь любые оперативно-розыскные мероприятия следовало только с разрешения властей. Полковник знал, что можно всегда договориться со своими украинскими коллегами, но не хотелось выдавать им объект внимания. Он один знал, зачем приехали и что следует искать. В документах прикрытия значилось, что проводится рядовое плановое обследование нефтепровода и отчужденной под него земли - пет ли ям, не предусмотренных проектом, несогласованных дорог через трубу и всевозможных строений, которые могли выстроить по недомыслию местные жители. В новом, чужом государстве нравы остались старые, российские, и их неистребимый дух помог без всяких трудностей получить автомобиль "УАЗ" и провожатого - самого начальника нефтеперекачивающей станции. Он тут же предложил поскорее объехать участок, чтобы осталось побольше времени на шашлыки. Арчеладзе лишь многозначительно и довольно похмыкал. Вот если бы там, за настоящим кордоном, оказался такой начальник, тогда бы можно и поверить, что отыщется перекачанное золото... Вдоль трассы нефтепровода была строительная дорога, еще не успевшая зарасти, и поэтому инспектировать трубу было очень просто: сиди и смотри из машины, делая скучающе-деловой вид.
– На плане тут у тебя должна быть контрольно-измерительная станция,позевал полковник.- Работает она, нет?
– Она никогда и не работала!
– весело признался начальник.- Зачем спроектировали ее, когда есть одна у границы?..
– Деньги девать было некуда,- предположил полковник.- Мы же в какой стране жили? Станция оказалась довольно далеко от города, в пустынном, лесистом месте с узкими вереницами полей. Где-то на них ползал трактор - поднимали зябь. День выдался солнечный, теплый, вокруг пестрела листьями набирающая силу осень. Полковник выбрался из машины, потянулся, разминая затекшие мышцы.
– Хорошо здесь! Эх!.. Каменное здание станции без присмотра начало ветшать, окна были давно выбиты, железные двери кто-то унес вообще, густая крапива поднималась до середины стен.
– Варвары!
– объяснил начальник.- Такое здание!.. И выжидающе посмотрел на Арчеладзе. Тот лениво махнул рукой: - Мы сактируем эту станцию и спишем. Сколько сейчас ее балансовая стоимость?
– Не помню, но документы можно поднять сегодня!
– чему-то обрадовался начальник.- Может, пока вы тут пишете акт, я сгоняю в город, привезу бумаги и... пообедать пора?
– Пообедать бы не мешало,- подыграл Нигрей. Полковник молча полез через крапиву в дверной проем, оставив их без ответа.
– Оборудование и приборы разгрохали...- заворчал он.- Разворовали... Хорошо, хоть трубу не утащили. Документация на оборудование тоже потребуется! Что же ты, брат, сразу мне не сказал про эту станцию?- укорил он начальника.
– Дорога хорошая, я быстро привезу!
– заверил тот.
– Давай,- разрешил полковник.- Одна нога здесь - другая там... Едва "УАЗ" отъехал, Арчеладзе подтолкнул эксперта: - Теперь ты! Быстро! Мне нужно знать все, что делали на этой станции, где какие приборы стояли, зачем. Про каждую гаечку расскажи! А ты, Нигрей, напиши акт. Только профессиональный, понял?
– Понял,- спокойно проронил Нигрей. При первом, поверхностном осмотре остатков оборудования эксперт сразу же выявил лишний отводок от трубы нефтепровода с фланцем, закупоренным толстой стальной плитой на тридцати болтах. Тут что-то стояло, возможно, какой-то массивный агрегат, не имеющий функционального назначения для станции. Когда же эксперт осмотрел груду металлолома, сваленного в углу, то нашел основание этого агрегата, точно совпадающего по болтам крепления с фланцем. Он сохранился лишь потому, что весил пару центнеров и навряд ли мог пригодиться в хозяйстве. Однако внутренности чугунного изделия были вырваны ломом и, по всей вероятности, были латунными- осталось уплотнительное кольцо. Цветные металлы ценились теперь чуть ли не на вес золота. Эксперт определил, что найденное основание агрегата являлось нижней частью какого-то клапана, рассчитанного на высокое давление. Полковник распорядился взять пробы с бетонного пола, со стен, потолка и части агрегата для металлометрического анализа и, жалея, что находку нельзя увезти целиком, вышел на улицу. Плакало российское золото! Вот откуда убежало оно, соединясь с "черным золотом". Неужели та американская сыскная фирма, что бралась найти исчезнувшую часть казны, сразу же нашла ее след и потому отказалась работать, несмотря на хороший процент? Россия в буквальном смысле вылетела в трубу. Эксперт заканчивал фото- и видеосъемку окрестностей станции, когда на дороге показался "УАЗ". Начальнику нефтеперекачивающей станции дали подписать акт, и тот тут же развернул походную шашлычницу. Шашлыков отчего-то не хотелось, но запах был одуряющим и будил у полковника его кавказскую часть крови. Нигрей и эксперт взялись помогать хозяину- раздували фанеркой угли, переворачивали шампуры и глотали слюнки. Полковник же, сначала прогуливаясь, направился по отчужденной полосе земли в сторону границы, а потом незаметно разошелся, погруженный в нелегкие размышления, и отшагал километра четыре. Засыпанная землей труба, эта кровяная жила, резала пространство, словно инверсионный след самолета. Лента земли шириной в полста метров летела через леса, поля, взгорки и была совершенно мертвой: здесь позволялось расти лишь чертополоху, который выжил другие травы. Любой же кустик или деревце беспощадно вырубались. Нельзя было ничего сажать, сеять, переезжать в неустановленном месте, строить, разводить костры... Нельзя было делать ничего на этой земле, отчужденной и превращенной в какую-то ничейную полосу. Полковник не был никогда земледельцем, не имел даже дачного участка; более десяти поколений Арчеладзе служили России, будучи воинами. Однако сейчас он ощутил мертвящий дух, исходящий от этой пустой, во имя чего-то отторгнутой земли. Ему показалось, что он идет по кладбищу, где хоронят снятый слой грунта, зараженный радиоактивными выбросами. На мертвую землю он насмотрелся в Чернобыле. Эта, на первый взгляд безопасная, ничем не отличалась... Из земли выделялся стронций в виде белесого порохового налета. Начальник НПС догнал его на машине встревоженным, однако успокоился, видимо решив, что ревизор горит от служебного рвения и готов пешком обходить трассу. После первого тоста хозяин попросил разрешения снять железо с крыши станции,- мол, по конфигурации у него дом точно с такой же крышей и не нужно перекраивать листы.
– Снимай,- разрешил полковник.- Все равно пропадет. После второго тоста и второй партии шашлыков начальник НПС решился осторожно намекнуть, что железобетонные плиты перекрытия вроде бы получаются совсем ни к чему на списанной станции. Полковник согласился.
– Ну, если нет крыши и перекрытий- зачем нужны стены?- отважился хозяин, когда выпили по третьей.- Я посмотрел: кирпич белый, крепкий, а раствор между ними слабый. Разобрать можно.
– Раз пошла такая пьянка - режь последний огурец!
– провозгласил Арчеладзе.- Разбирай!
– А трубу я прикажу засыпать, чтоб все чисто.
– Засыпай! Чтобы и следа не осталось! Из людей, как из отчужденной земли, тоже выделялась белая пыль стронция. После шашлыков сразу же поехали на аэродром. Прежде чем распрощаться с гостеприимным хозяином нефтепровода, полковник посоветовал, если понадобится, выкопать все трубы и взять на себя. Или вообще приватизировать и станцию, и нефтепровод, пока кто-нибудь не опередил. И оставил его в полном недоумении. В Москву прилетели около семи часов вечера. Хотелось поехать домой, выпить соды и лечь: от шашлыков всю ночь мучила изжога. Однако он, сглатывая горечь, сел в свою машину и без всякого сопровождения отправился по адресу, где жил еще один исполнитель перекачки золотого запаса Сергей Васильевич Жабин. В Ужгороде он заразился мстительным чувством, которое теперь перерастало в тихую злобу. Ко всему прочему, моделируя в своем воображении примерную схему изъятия части государственной казны, он попытался представить главное лицо в этой операции- инициатора и руководителя. И тот образ, что нарисовался в сознании, разочаровал и неприятно поразил его. Это должен быть человек, по внутренней и внешней сути очень похожий на "папу". Только такой, невидный, тихий, скрытный, умеющий вовремя уйти в тень, чтобы потом вовремя же выйти из нее; человек, имеющий невероятную твердость воли, какую-то глубинную внутреннюю способность влияния на первых лиц в государстве и возможность управлять, не будучи официальным должностным лицом. Таким статусом обладали умудренные прозорливые старцы, начальники тайных канцелярий. Ни один гладко зачесанный, холеный и напомаженный член ЦК не мог бы управиться с такой задачей столь оригинально и блестяще. Все они так или иначе выросли из "начальников НПС", умели когда-то молниеносно организовать шашлыки и под них выклянчивать себе железа на крышу или должность повыше. Образ "папы" втемяшился в голову и, как всякая навязчивая идея, медленно обволакивал сознание подозрительностью и недоверием. Полковник знал, что так нельзя- выполняя задание "папы", его же и подозревать, что это, наконец, непрофессионально: не имея абсолютно никаких улик и фактов, выдвигать подобные версии. Мало ли что взбредет! Однако помимо воли - будто полковнику кто-то на ухо нашептывал - он твердил себе, что Комиссара он вычислил вот так же, по наитию. Ведь и зацепиться не за что было! Подумаешь, сделал замечание по поводу младшего Зямщица. А ведь именно за это полковник тогда зацепился, и Нигрей вчера добыл потрясающую информацию. Не почувствовал бы, пропустил бы мимо ушей то, что не было сказано вслух шефом,- так бы и остался с носом, так бы и думал о Комиссаре, как о "партийном" выдвиженце, идейном дураке. Он как-то механически перебирал в памяти государственных чиновников, кто бы еще был похож на "папу" своим прошлым и настоящим, и выделил единственного, такого же непотопляемого и живучего, правда несколько мужиковатого на вид, человека, которого всегда называл про себя колченогим: двойник "папы" был хромым. Но сейчас и его простецкий вид очень хорошо объяснялся: скорее всего, это являлось маской, камуфляжем, данным от природы, чтобы скрывать внутреннюю сложность его ума и деятельности. Однажды Арчеладзе увидел его очень близко, причем в ситуации нестандартной. Было это в восьмидесятом году, в майорские времена, когда он попал в отдел по борьбе с терроризмом: тогда уже начали подкладывать бомбы и взрывные устройства на площадях, в метро и автобусах в виде случайно оставленных сумок и портфелей. Как-то он проверял безопасность на международной книжной ярмарке, устроенной в павильоне ВДНХ,- ожидался приезд Колченогого. Конечно, кому надо было взорвать бомбу, тот бы нашел место, куда ее спрятать,- каждую книгу не перелистаешь, все щели и ниши не проверишь. Оставалось попросту наблюдать за визитом Колченогого и в случае чего быть неподалеку. Крупный партийный деятель приехал с четырьмя охранниками, которые освобождали пространство вокруг шефа,- ярмарка есть ярмарка. Колченогий с каменным лицом хромал между стеллажей с книгами, слушал объяснения организатора ярмарки и кое-где останавливался на минуту-другую. Любопытствующий народ, признав его, пялил глаза сквозь просветы в стеллажах: не каждый день увидишь того, кто есть в учебниках истории. И вот кто-то из зевак толкнул стеллаж, на верхней полке которого стояли раскрытые фолианты какого-то издания. Одна книга начала медленно складываться. Арчеладзе видел это, мог бы сделать два-три шага и поймать ее на лету. Но не сделал этого, почувствовав дерзкое, тайное желание напугать каменного гостя, вывести его из себя, увидеть страх в вельможном взгляде. Толстый фолиант, потеряв опору, рухнул вниз на пустотелый жестяной короб. В полной тишине грохот показался оглушающим. Охранники ринулись к шефу, видимо, прикрывая его телами, а один подпрыгнул на полметра вверх, будто раненый кабан. Устроитель выставки отчего-то присел и заслонился руками. Лишь Колченогий даже глазом не моргнул. На его лице медленно вызрела циничная улыбка и будто стерла с него мужиковатый, добродушный вид. В этот миг он презирал всех, кто был близко. Не спеша повернувшись на грохот, он прохромал к стеллажу, поднял книгу, полистал ее и поставил на место. "Папа" бы поступил точно так же... На сей раз полковник не хотел придумывать и обосновывать новую версию; она складывалась сама собой, пока он ехал к Жабину. Лишенные власти и влияния, бывшие партийные деятели давно бы уже воспользовались перекачанным на Запад золотом, чтобы взять реванш на всевозможных избирательных кампаниях. Наверняка бы нашли способ приобрести свое телевидение, радио, сытно кормить свою прессу. За такие деньги через подставных лиц можно было все это купить за рубежом и преспокойно вещать оттуда. Если они организовали и провели столь блестящую операцию по переброске части золотого запаса страны в западные банки, то у них было бы кому заставить эти деньги работать на себя. Золото перекачивали те, кто и сейчас остался у власти либо сохранил удивительное влияние на нее, оставаясь в тени. И воровали они у себя же не из корыстных побуждений - личная нажива это слишком просто для таких личностей, как "папа" или Колченогий. Они и так имеют все, хотя ведут несколько аскетический образ жизни. Они преследовали высшие интересы переходного периода к новым экономическим отношениям и общественному устройству. Помнится, после восемьдесят шестого года весьма бурно заговорили о необратимости перестройки. Видимо, этого требовал капиталистический мир, особенно страны Большой семерки. И первому президенту не было там места до тех пор, пока он не сделал залог этой необратимости. Все разговоры о ней стихли, как по команде. Однако сказать об этом народу значило мгновенно получить непонимание и полное недоверие, ибо половина населения страны жила за чертой бедности, стремительно разваливались промышленность и сельское хозяйство. Не обеспеченный золотом рубль пал на колени перед долларом. Если бы этот залог был официальным, то в Россию бы сейчас хлынули инвестиции частного капитала, застрахованные золотом. Но, похоже, он носил чисто политический характер и ведал о нем ограниченный круг лиц, имеющих влияние во всем мире. Полковник излагал перед "папой" все официальные версии и получал "добро" на разработку и реализацию. Интересно, что бы он сказал в связи с этой? И вообще, как он отнесется к тому, что Арчеладзе отыскал способ перекачки золота и исполнителей этой операции? Первый вариант: объявит ее полным заумным бредом и отправит во внеочередной двухнедельный отпуск собирать опята в подмосковных лесах. Второй вариант: получив доказательства перекачки амальгамы, решит, что отдел выполнил свою миссию и далее его существование нецелесообразно. Искать золото за рубежом станет ГРУ. И третий, крайний вариант: из вишневого "Москвича" на сей раз бросят боевую гранату... Американские сыскари просчитали все это, возможно, получили дополнительную информацию из надежных источников и исчезли. Хорошо служить в частной фирме. Взять бы вот да приватизировать отдел! Придется перед "папой" выказать свою растерянность и доложить ему только об исполнителях и контрольно-измерительной станции, не выдвигая никаких версий. Пусть "папа" сам подскажет, где искать злоумышленников... Если выводы Арчеладзе верны, значит, его все равно держат за идиота. Полковник отыскал квартиру Жабина и позвонил, машинально отметив время. Дверь открыла молодая женщина в бордовом вечернем платье. Помня неудачу с Птицеловом, Арчеладзе решил быть выдержанным и корректным.
– Я хотел бы увидеть Сергея Васильевича,- любезно проговорил он.- Мы с ним не знакомы, но у нас есть общие знакомые.
– Вот так, да?
– кокетливо спросила женщина.- Пожалуйста, входите,- сняла цепочку и крикнула в глубь квартиры: - Сережа, к тебе пришли! Она дала ему тапочки и проводила к двери боковой комнаты. Жабин оказался матерым, породистым человеком лет пятидесяти. Одет был, несмотря на домашнюю обстановку, довольно аристократично и по-благородному чуть небрежно. Похоже, не зря называл себя Жабэном... Арчеладзе представился и получил в ответ фразу, только без кокетства: - Вот так, да?
– Да,- подтвердил полковник.- Простите, что побеспокоил...
– Ничего, пожалуйста!
– возвращая удостоверение, сказал Жабэн.- Чем могу служить?
– Вы работали в Третьем спецотделе Министерства финансов,- начал Арчеладзе.- И, наверное, хорошо знали Сергея Ивановича Зайцева.
– Да!
– весело протянул Жабэн и включил телевизор.- Его у нас называли Птицеловом.
– Вы могли бы рассказать о нем? Нарисовать его, так сказать, психологический портрет?
– Да, разумеется!
– Он по-барски развалился в кресле.- С точки зрения обывателя, это был честный и чистый человек. Весьма щепетильный в профессиональных делах и очень требовательный. Можно сказать, идеальный начальник. Но кто вглядывался в него глубже, кто имел тонкое зрение и умел улавливать едва заметные полутона, тот мог заметить очень много странного в его поведении и образе жизни. Это был самый скрытный человек, каких я встречал в жизни. Я долго пытался понять, кто он на самом деле, в чем суть его истинного состояния духа. И наконец вычислил его математическим путем.
– И кем же он оказался?
– поддерживая выстроенную Жабэном интригу, спросил полковник.
– Наш Птицелов был масоном,- со знанием дела сообщил он.- Причем очень высокой степени посвящения.
– Кем-кем?
– неподдельно изумился Арчеладзе.
– Масоном, членом тайной ложи.
– Как же вам удалось вычислить, если ложа тайная? Жабэн снисходительно улыбнулся: - Дорогой полковник! В мире очень много тайн, которые объясняются очень легко, если имеешь представление о том, кто управляет миром. Да будет вам известно: во всех государствах контрольные функции над золотым запасом осуществляют только масоны. Они единственные знают истинное состояние дел и, сообщаясь между собой, формируют геополитику.
– Любопытное заключение!.. А кроме расчетов, есть ли у вас фактические доказательства принадлежности Птицелова к тайной ложе?
– Вот так, да?
– уточнил Жабэн.- Хорошо, отвечу - есть. Мы жили когда-то с Сергеем Ивановичем в соседних квартирах. Признаюсь вам, я подсматривал за ним. Да, и не стеснялся этого. Вы ведь не стесняетесь, когда подслушиваете и подсматриваете?
– засмеялся он.- Все электрические розетки наших квартир имели под собой сквозное отверстие. Можно было наблюдать практически всю жилплощадь... Да! Так вот однажды к Птицелову пришел совершенно незнакомый ему человек. Предъявил ему свое обручальное кольцо и был принят как высокий гость. Причем разговор велся на эзоповом языке, непонятном для непосвященных.
– Как же вы поняли его?
– спросил полковник, будто бы увлеченный рассказом.
– А я его не понял!
– признался Жабэн.- Легче было понять птичек в его квартире. Ну что можно подумать, если слышишь такой диалог: "Марс не простит Венеру! Пусть тогда Венера обратится к Урану; Уран возмущен и требует выстелить ему путь сорной травой". Абракадабра!
– Вы правы,- согласился полковник.- Скажите, а вы один возили амальгаму в Ужгород? Жабэн сделал недоуменное лицо: - Кого? Амальгаму?
– Да-да, на контрольно-измерительную станцию нефтепровода.
– Простите, полковник,- он развел руками.- Это тоже абракадабра.
– Почему же?
– Потому что я никогда не возил альмагаму в Ужгород.
– Куда же возили?
– Никуда!
– засмеялся Жабэн.- Почему я должен был ее возить? Полковник улыбнулся и дотронулся до руки Жабэна: - Дорогой Сергей Васильевич... Я знаю, вы давали подписку. Но мне можно говорить все. В этом нет криминала.
– Я совершенно не боюсь криминала. Но удовлетворить ваше любопытство не могу, потому что никогда не имел дела с амальгамой. С золотом - да. В виде амальгамы оно никогда не поступало на объект.
– Но вывозилось с объекта!
– Увольте, дорогой полковник,- это мне неизвестно.
– А вот один наш общий знакомый утверждает, что именно вы сопровождали около сорока тонн амальгамы в Ужгород,- мягко напирал полковник.
– Кто же мог такое сказать?
– искренне изумился Жабэн.
– Юрий Алексеевич Молодцов. Было заметно, как Жабэн напружинился и взгляд его медленно потускнел. Он сделал большую паузу.
– Теперь мне все понятно...
– Что именно?
– Простите, полковник, весьма сожалею. Однако я отказываюсь отвечать на ваши вопросы,- скорее всего, он перестал играть.- Вы проницательный человек и должны понять меня. У меня молодая жена, хорошая квартира, пенсия. Я не хочу лишаться всего этого.
– Вас никто этого не лишает!
– Да, но меня лишат жизни.
– Кто? Вам кто-то угрожает?
– Кто - вы спрашиваете? Наверное, тот, кто лишил жизни Юрия Алексеевича,проговорил он и, прочитав вопрос в глазах Арчеладзе, добавил: Представьте себе, это так. Сегодня утром Молодцова нашли мертвым в собственном подъезде.
– Этого не может быть!
– Наверное, вам легко проверить,- развел руками Жабэн.- Вот телефон. Позвоните в милицию. Он редко терял самообладание. Тут же на какое-то время полковник услышал звон в ушах и ощутил, как ослабели мышцы.
– Теперь я понимаю, за что убили,- будто бы успокаивая Арчеладзе, сказал Жабэн.- Он тоже был масоном. А они не прощают измены...

6

Стратиг наставлял: незримое существование хорошо организованной и внутренне собранной системы в среде другой, глобальной системы легко достигается и обеспечивается в том случае, если она не создает никаких тайных, конспиративных структур. Лишь в этом случае возникает полное впечатление нереальности, пустоты, ощущение призрачности. Всякий, кто попытается разобраться, исследовать и понять этот незримый предмет, непременно должен прийти к мысли, что все это - не более чем больное воображение, выдумка, чертовщина или внедряемая в сознание сказка о существовании параллельного мира. Изгои потому и изгои, что их мужчины и женщины напрочь лишены зрения и вертикальных связей. Ко всему прочему, они не религиозны и не в состоянии отнести необъяснимые вещи к Промыслу Божьему, независимо от того, какую религию они исповедуют. Особо же впечатлительные изгои, едва соприкоснувшись с необъяснимыми явлениями, непременно начинают творить кумира, наделяя эти явления сверхъественными силами и возможностями. Нечто подобное произошло и получило широкую огласку на Чувилкином бугре, где жил Драга - гой, присматривающий за одним из земных Путей. (То же самое исполнял пчеловод Петр Григорьевич.) Изголодавшиеся по высшим Знаниям, люди готовы были обожествлять всех, кто знает дороги и умеет ходить по земле. Непосредственные хранители материальных "сокровищ Вар-Вар" - Скраги (в просторечье до сих пор сохранилась память о них - скряги), например, никогда не появлялись среди изгоев, подолгу жили в пещерах либо возле них и потому не соприкасались с миром. Так же точно не соприкасались с ним и Варги - гои, добывающие соль Знаний. Но кто носил эту соль на реки мира, кто охранял доступ к ней, вынуждены были находиться в постоянном контакте с системой изгоев, их психологией и ценностями. Поэтому Стратиг учил: не следует создавать никаких новых структур, а нужно очень тонко и осторожно использовать имеющиеся в распоряжении изгоев. Они же, боясь всего, как всякий бредущий во мраке, создали их огромное количество, но не защитились от страха; напротив, стали пугаться сами себя и оказались еще уязвимее. Чем больше служб, систем охраны и разведки, тем легче подключиться к ним, тем проще воздействовать на события и развивать их в нужном направлении. Кроме того, неоднородную, противоречивую "массу", мир "голодных и рабов", было не так-то просто удержать в повиновении: вечное стремление изгоев к свету, тоска и жажда по нему заставляли кощеев искать все новые и новые способы управления. Когда-то было достаточно лишь страха перед гневом Божиим. Однако вырождение религиозного сознания посеяло безумство. Изобретенные системы и методы управления человеком очень скоро отживали свой срок, происходил процесс привыкания буквально ко всему, что еще недавно казалось надежным и вечным - страх перед наказанием, голод, лишение свободы, имущества, прав, жилья, работы. Постепенно в руках кощеев оказалось лишь три рычага, с помощью которых еще можно было манипулировать поведением и сознанием изгоев,- стремление к наслаждениям, секс и деньги. Эти на первый взгляд примитивные способы оказались довольно живучими, но сама система стала беззащитной. Для разума, погруженного во тьму, даже свет свечи кажется ярким, и теперь, чтобы вывести изгоев из мрака, требовалось повторить процесс в обратном порядке, а это - жизнь нескольких поколений. А потому Стратиг советовал весьма аккуратно обращаться с солью Знаний, которую Мамонт успел лишь вкусить и еще не ощутил ее горечи. Исполняя свой урок, следовало пользоваться логикой и психологией изгоев: нельзя ходить в чужой монастырь со своим уставом. Но в темном, управляемом мире, среди голодных и рабов, от совершенно незрячих родителей неожиданно рождались просветленные дети. Природа не терпела мрака и, медленно накапливая энергию света, делала качественный скачок. Это явление было непредсказуемым, не подлежало ни анализу, ни расчету. Они рождались свободными и неуправляемыми: они жили просто и независимо, хотя и недолго. Какая-то часть их становилась поэтами и художниками, но в большинстве случаев гои от рождения оставались жить в общей массе, выделяясь своим детским отношением к миру, обостренным чувством любви и непонятной для окружающих вечной тягой к передвижению по земле. Иногда их называли очарованными странниками... Именно для них Авеги разносили соль. И о них говорили - не от мира сего. Относительно гоев от рождения Стратиг предупреждал: ни в коем случае не прибегать к их помощи, дабы не нарушить естества. Одним словом, арсенал средств для исполнения урока был и велик и одновременно мал, поскольку требовал иного, нестандартного метода. Как бы ни были хороши версии, но пока они оставались лежать в столе мертвым капиталом. Нужно было подобрать из множества структур и аппаратов, существующих в мире, наиболее подходящую и незаметно, исподволь, переориентировать ее на реализацию своих замыслов. В три дня Мамонт выполнил специальное поручение Стратига - подменил значок у Зямщица, похищенный из пещеры. Операция прошла буквально на глазах у человека, который то ли охранял больного, то ли присматривал за ним. Этот надзиратель был легко управляем, поскольку любил все - наслаждения, секс и деньги. Ему было очень просто отвести глаза, а точнее, он отвел их сам, когда Дара вошла в палату. Тем временем Мамонт вынул изо рта Зямщица золотой значок, вложил туда поддельный и тихо удалился. Труднее было выйти из реабилитационного центра, ибо неподалеку от двери дежурил соглядатай, весьма упрямый и плохо поддающийся внушению человек.
– Не могу ничего сделать с ним,- призналась Дара.- Совершенно отчаявшийся человек... Хотя сильно стремление к жизни. Бесстрастный, повышенное чувство ответственности, но очень самолюбив. Зямщица охраняли слишком плотно: по всей вероятности, он заинтересовал Службу...
– Уходи одна,- сказал Мамонт.- Я останусь здесь. Послушнее жены было не сыскать. Дара притворила за собой дверь и пошла прямо на бородатого наблюдателя. На какой-то миг показалось, что сейчас столкнется с ним, однако лишь опахнула полой расстегнутого плаща. Тот оглянулся и ничего не увидел, но почувствовал запах. Несколько минут походил настороженным и успокоился. Мамонт устроился в тамбуре дверей возле ниши калорифера, так чтобы его не было видно ни с улицы, ни из фойе. Стоять пришлось до трех ночи, пока наблюдателю не надоело рыскать подле больничного корпуса. Наконец он медленно пошел к воротам центра, не доходя их, махнул через забор и сел в машину, спрятанную за каким-то железобетонным постаментом. Зеленый "Москвич" Мамонта стоял с противоположной стороны больничного комплекса, и, чтобы сократить путь, пришлось бежать через его территорию. Потрепанный, но с великолепным двигателем "жигуленок" первой модели Мамонт догнал уже возле метро "Речной вокзал". Держаться от него следовало большом расстоянии: на улицах было почти пусто. Хорошо, что он не стал плутать по переулкам, а свернул на Сущевский вал и скоро въехал во двор старого сталинского дома. Машину привычно поставил на стоянку возле входа в подвал - значит, жил здесь,- запер ее и вошел в подъезд. Соваться следом за ним на гулкую ночную лестницу не имело смысла: видно, парень не промах, хотя, похоже, устал и потерял бдительность. Через приоткрытую дверь Мамонт послушал шаги по ступеням, посчитал лестничные пролеты - поднялся не выше четвертого этажа. И когда послышался звук открываемой двери, выбежал во двор и стал смотреть, какие окна зажгутся. Через минуту в крайнем к лестничному маршу окне вспыхнул свет. Мамонт осторожно поднялся на четвертый этаж, посмотрел номер квартиры и поехал домой. Спать уже было некогда. Он пошел на кухню, чтобы сварить кофе, однако там уже хлопотала Дара.
– Здравствуй, дорогая,- сказал он.- Почему ты не спишь?
– Разве я могу уснуть, пока не вернулся муж?
– удивилась она.
– Я работаю.
– Я тоже. Со вчерашнего дня они говорили только на испорченном английском, что соответствовало языку англоговорящих канадцев.
– Мне нужно снова уехать,- заявил Мамонт.- Выпью кофе, возьму другую машину и поеду.
– Хорошо, милый,- согласилась Дара.- Приготовлю тебе бутерброды с чаем.
– Спасибо, дорогая... И пожалуйста, поменяй номера на зеленом "Москвиче".
– Не беспокойся.
– И ложись,- посоветовал Мамонт.- Я приеду не скоро. Все будет в порядке.
– Я надеюсь,- спокойно произнесла она.- Над тобой обережный круг Валькирии.
– Это видно?
– Мне видно... Только все равно будь осторожен. В шесть утра он подъехал к сталинскому дому на Сущевском валу. "Жигуленок" стоял на месте, в окнах на четвертом этаже было темно. Бородатый наблюдатель спустился вниз лишь около семи, открыл капот, проверил масло в картере, затем прогрел двигатель и поехал. Мамонт пристроился за ним. На улицах уже бушевала автостихия, и двигаться можно было незаметно, не перестраиваясь из ряда в ряд. Когда "жигуленок" свернул с Садового на Петровку, все стало ясно. Бородатый припарковался на улице и вошел в здание, так знакомое со времен работы в Институте. Через полчаса он вернулся к машине и поехал по знакомому маршруту - в Безбожный переулок, к дому № 16. Здесь жил Зямщиц-старший! Значит, бородатый "обслуживал" отца и сына одновременно! Черный автомобиль "Вольво", как было принято, шел по улицам Москвы в крайнем левом ряду и под сто километров в час. Потасканный "жигуленок" не имел морального права соваться в этот ряд и нарушать правила, однако служба требовала скорости. Зямщиц подъехал к зданию МИДа на Смоленской площади и вошел в здание. Бородатый подремывал на стоянке автомобилей, припарковав свою машину на противоположной стороне, а Мамонту досталось место на проезжей части возле тротуара. В бинокль хорошо было видно, как он звонит по радиотелефону, время от времени встряхивается, потягивается, разгоняя дрему, и ест бутерброды, запивая из крышки термоса. Мамонт делал то же самое, правда, еще приходилось время от времени отказывать желающим использовать его как такси. В обеденный перерыв Зямщиц куда-то поехал, увлекая за собой сразу двух наблюдателей. Поскольку Мамонт ехал позади всех, то неожиданно обнаружил, что за "Вольво" присматривают еще из одной машины - "Жигулей" последней модели. Зямщиц тянул за собой целый эскорт! Похоже, Служба взялась за него основательно. На Садовом Мамонту пришлось вырваться и стать впереди машины бородатого. Когда же кавалькада выехала на проспект, Мамонт решил снова перестроиться в хвост старому "жигуленку" и вдруг заметил, что бородатый не желает этого. После нескольких прыжков из ряда в ряд он приотстал и оказался за машиной Мамонта. Думая, что это случайность, Мамонт ушел в правый крайний ряд. Дождавшись перекрестка, включил поворот направо и в зеркало заднего обзора увидел, что бородатый проделал такой же маневр. Вот это была новость! Непонятно, кто за кем следит! Кроме того, Зямщиц направлялся совсем уж в неожиданное место - к музею художника Константина Васильева. Мамонт остановился подальше от музея, чтобы посмотреть, как будет реагировать бородатый, однако тот, в свою очередь, выжидал его. А идти на выставку картин следовало обязательно! Интересно, с чем связана внезапная экскурсия Зямщица? Что его интересует конкретно? Мамонт закрыл машину и на глазах у бородатого прошел в музей. Тот с видом скучающего шоферюги поплелся следом. Зямщиц двигался по залам, преследуя какую-то свою цель. Он бегло посмотрел картины из былинного, богатырского цикла, чуть дольше задержался возле полотен, посвященных Отечественной войне, и наконец нашел, что искал: как некогда Авега, он сильно взволновался возле холста "Валькирия над сраженным воином". Потом он долго вглядывался в картину "Валькирия", где она была изображена крупным планом в крылатом шлеме. И наконец, увидев картину "Человек с филином", Зямщиц на мгновение вскинул руку, словно попытался защититься. Что-то потрясло его либо напугало. Несколько раз он отходил от полотна и возвращался вновь. Из музея он ушел с опущенной головой, ничего не замечая вокруг. Мамонт у выхода купил набор открыток-репродукций и направился к своей машине. Бородатый сел в свой "жигуленок", двое мужчин забрались в "Жигули" девятой модели, и последним погрузился Зямщиц. Но никто не трогался с места. Все ждали, когда стартует "Вольво". Мамонт позвонил Даре и одной фразой сообщил, что ситуация осложняется. Она поняла, что за ним ведется слежка. Когда же Зямщиц выехал со стоянки, то стало понятно, что он переживает сильнейшее потрясение. Из великолепного водителя он превратился в "чайника". Метался из полосы в полосу, забывая включать повороты, и в результате влетел в аварию. Мамонт объехал пробку по тротуару и решил избавиться от бородатого "хвоста". Но, что бы он ни делал, "жигуленок" прочно таскался следом. Ночью уходить было проще - выключил фары, развил скорость и нырнул в какой-нибудь переулок. Сейчас же следовало где-нибудь остановиться и поменять машину. Пусть подежурит возле пустого "Москвича"... Он свернул с Садового на Ново-Басманную и, заметив впереди здание военной комендатуры, припарковал машину. На пропускном пункте дежурил солдат. Мамонт не владел способностью отводить глаза, просто он достаточно хорошо знал военную службу, и через минуту позвонил домой.
– Дорогая, я в комендатуре на Ново-Басманной. Освобожусь минут через тридцать. Подъезжай за мной, так не хочется на метро...
– У тебя все в порядке?
– настороженно спросила Дара.
– Нет, я сейчас с ним не разговаривал. Не отпускает... Езжай по Бакунинской, на углу буду. Мамонт поблагодарил секретаршу и направился к проходной. Сквозь решетчатые ворота он заметил, что на месте "жигуленка" стоит такая же потрепанная "Волга". Кажется, караул сменился! Он спокойно вышел на улицу и в цепочке прохожих направился на угол Бакунинской. По пути сделал несколько поворотов и внезапных остановок - никто не преследовал. Он выждал полчаса, прогуливаясь по улице, и вышел на угол. Дара приехала на "Линкольне".
– Прошу тебя, милая, угони домой "Москвич",- попросил он.- Неподалеку от ворот комендатуры.
– Хорошо, дорогой,- улыбнулась она,- как скажешь. Мамонт приехал домой и, поджидая Дару, попытался осмыслить ситуацию. Он стремительно упускал инициативу и не достигал эффекта, который мог бы обеспечить успех,- у противника должно возникнуть чувство, что он вездесущий и всевидящий. Тут же, едва ввязавшись в бой, он сам оказался преследуемым участником чьей-то игры. Похоже, Служба всерьез разрабатывает отца и сына Зямщицев, и это связано с пребыванием младшего на Урале. Подменить значок не составило труда, но все последующие действия надо было продумать и придать им наступательный характер. Стратиг говорил, что проблемами золота занимается лишь один специальный отдел Арчеладзе. Значит, опекает Зямщица его контора и необходимо найти способ подключиться к ней. Дара приехала через час.
– Очень навязчивые молодые люди,- сообщила она.- Сейчас мы будем обедать.
– Извини, дорогая, нет времени,- посожалел Мамонт.- Мне нужна петарда или какое-нибудь взрывное устройство щадящего действия. Чтобы шум был, и больше ничего.
– К какому времени, милый?
– Прямо сейчас!
– Есть граната,- сообщила Дара,- Но это моя личная вещь, я все время ношу ее в сумочке.
– Зачем, дорогая?
– Ну, можно сказать, как талисман...
– Это неправда!
– У каждой змеи должно быть жало,- Дара вынула гранату "Ф-1".- Хотя бы для того, чтобы укусить себя за хвост. Мамонт вывинтил запал - граната была боевая...
– Тебе не подойдет,- сказала она.- Ничего взрывного в доме больше нет. Видишь, я плохая хозяйка.
– Ничего, дорогая, что-нибудь придумаем,- успокоил он.- Я выдергиваю у тебя ядовитый зуб.
– Я не могу быть ужом, милый,- грустно проговорила она.- Не балуй меня, Мамонт...

Арчеладзе принял вызов. Если бы он поднял тревогу, если бы улицы перекрыл ОМОН и принялся бы шерстить все машины подряд, отыскивая террориста, к начальнику спецотдела пришлось бы искать иной подход. Как всякий изгой, он был управляем, однако не банальными средствами, поскольку любил суровый, одинокий образ жизни, не искал развлечений, не интересовался женщинами и к деньгам относился равнодушно. Взять его можно было лишь на обостренном самолюбии. Мамонт вернулся домой, чтобы в очередной раз поменять машину,- у богатых свои привычки. Дара, видимо, заметив, как он въезжает во двор, стала стремительно собирать на стол.
– Пока ты не поешь, дорогой, никуда не отпущу,- заявила она.- Ты не даешь мне возможности исполнять свои обязанности.
– Напротив, милая, ты прекрасная хозяйка!
– похвалил Мамонт.- Я всегда мечтал о такой жене.
– Спасибо, дорогой!
– откровенно обрадовалась Дара.- Оплошность свою уже исправила. Теперь у нас в доме есть самые разные взрывные устройства, даже пластиковые мины.
– Где же ты взяла?
– В Москве можно купить все,- разливая суп, сказала она.- Предлагали пулемет "КПВТ" с комплектом боеприпасов, по я отказалась. Очень тяжелый, мне просто не донести... Зато я купила одноразовый гранатомет. Это такая картонная трубка, а внутри - реактивная граната. Конечно, я потратилась, но хочется, чтобы дом был - полная чаша.
– Ты умница! В хозяйстве все сгодится. Как всякую женщину, ее не следовало перехваливать, ибо она тут же начала портиться.
– Возьми меня с собой?
– ласково попросила она.
– Не могу, милая,- мягко ответил Мамонт.- Извини.
– Мне будет очень скучно без тебя,- пожаловалась Дара.- Опять весь вечер сидеть и ждать...
– Хочешь, я найду тебе занятие?
– предложил он.
– Связать тебе свитер?
– Нет. Возьми вишневый "Москвич" и покатайся за одним человеком,- он объяснил, где и как найти Арчеладзе.- Только, пожалуйста, не старайся очаровать его, я очень ревнив. Впрочем, он совершенно равнодушен к женщинам.
– Мужчин, равнодушных к женщинам, не бывает,- уверенно сказала она.- Но как скажешь, дорогой. Мамонт выехал на "Линкольне". Машина была очень приметной, но сейчас требовалась именно такая. Невозмутимого бородатого наблюдателя следовало сбить с толку, поколебать его уверенность, уязвить ранимое самолюбие. Мамонт отыскал потрепанный "жигуленок" возле здания на Лубянке, дождался, когда появится хозяин, и насколько возможно было скрытно поехал за ним. Бородатый потянул в сторону Сущевского вала, однако, когда заехал во двор своего дома, машину бросил на подъездной дорожке: видимо, куда-то собирался еще. Через сорок минут он вышел на улицу неузнаваемым - бороды не было! От прежнего облика остался лишь горбатый, когда-то перебитый нос. Это преображение насторожило Мамонта, ибо человек, привыкший к бороде, сбривает ее лишь в исключительных случаях. А в том, что она не накладная, Мамонт убедился, когда бродил по залам музея Васильева. Поведение хозяина "жигуленка" тоже настораживало: на сей раз он ни за кем не следил, не заботился, есть ли "хвост" за ним, и целеустремленно ехал к Кольцевой дороге. Возможно, он и замечал "Линкольн", да срабатывал стереотип мышления - слежку всегда вели на неприметных автомобилях отечественных марок. Мамонту пришлось отложить свой замысел - поиграть с наблюдателем в кошки-мышки. Тот же вдруг свернул на дорогу и въехал под знак, запрещающий проезд: за сосновым бором находились старые правительственные дачи. Не доезжая высокого забора, горбоносый повернул влево и поехал без дороги между соснами. Мамонт бросил машину у обочины и, держась стороной, побежал следом. Метров через триста "жигуленок" остановился в молодом сопляке; горбоносый спешился и некоторое время, таясь возле забора, наблюдал, нет ли слежки. Затем выбрал место, где свет от уличных фонарей не доставал изгороди, перемахнул ее и пропал из виду. Мамонт метнулся вдоль забора, выбрал, где пониже, и, подтянувшись, повис на руках, горбоносый осторожно пробирался по дачной дорожке, вдоль штакетных изгородей. Некоторые окна домов светились. Его заинтересовал третий от края дом с мезонином. Наблюдатель на минуту пропал из виду и обнаружился уже среди кустов в его палисаднике. Мамонт перебрался через забор и очутился в чьем-то огороде. Вскопанная земля глушила шаги, но стоило приблизить-ся к изгороди, как зашуршала листва. Тогда он снял туфли и пошел в носках. Горбоносый за кем-то следил. Мало того, вел подслушивание разговоров в доме... Через час, когда он переставил подслушивающее устройство к стеклу окна мезонина, Мамонт осторожно прошел обратным путем через огород, перелез забор и ушел к "жигуленку". Ждать пришлось до утра. Легкая спортивная куртка не грела, а на рассвете потянул холодный северный ветер. Горбоносый явился уже засветло, насквозь промерзший и грязный. Пальцы у него едва гнулись, когда он стал отпирать машину. Мамонт вышел из-за сосны и приставил пистолет к затылку.
– Спокойно. Открывай дверь. Горбоносый очень хорошо владел собой. Он лишь на мгновение замер и, кажется, согрелся, поскольку рука стала управляемой. Открыл дверцу, послушно ждал следующей команды. Мамонт придавил стволом пистолета его голову к крышке автомобиля, стал ощупывать одежду. Горбоносый был нашпигован радиоаппаратурой, которая едва влезла в два кармана куртки Мамонта. Разведчик стоял спокойно, пока Мамонт не коснулся внутреннего кармана старенького пиджачка,- его тело словно током пробило.
– Не делай глупости,- посоветовал Мамонт.- Все равно не успеешь. Он извлек красную "записную книжку". Никакого оружия не было. Мамонт отпер заднюю дверцу, спокойно приказал: - Садись. Горбоносый сел и, похоже, только сейчас понял, кто его взял. В музее они видели друг друга совсем близко...
– С бородой тебе было лучше,- сказал Мамонт, усаживаясь на водительское сиденье боком к разведчику.- Ты выглядел взрослее и внушительнее. Лицо его оставалось спокойным, однако, промерзший насквозь, он пытался сдержать внутреннюю лихорадочную дрожь, изредка вздрагивали плечи, поколачивало руки и колени. Наверное, скрывал озноб, чтобы не подумали, что он трясется от страха.
– Между сидений термос с горячим кофе,- проговорил он не дыша, чтобы не сорвался голос.- Налей, пожалуйста. А сам глаз не сводил с "записной книжки". Мамонт сунул ее себе под ребро, налил кофе в стаканчик, подал горбоносому.
– Я тоже промерз,- признался он.- Колотит...
– В бардачке есть стакан,- глотая и обжигаясь, проронил разведчик.Возьми...
– Спасибо,- Мамонт достал на ощупь стакан, налил половину.- У меня тоже есть, только там, в "Линкольне". Литровый термос и бутерброды... Может, пойдем в "Линкольн"? Там просторнее.
– Ничего, и здесь места хватит,- горбоносый допил и подставил стаканчик.Лей больше, в глаза тебе не плесну.
– Я бы тоже не стал,- признался Мамонт.- Кофе дороже... Термос у тебя хороший - с девятнадцати часов держит кипяток. А мой, наверное, подостыл...
– Там в бардачке упаковка аспирина. Дай, пожалуйста.
– Ты уверен, что это аспирин?
– Можешь попробовать. Яда у меня нет.
– Пожалуй, попробую,- решился Мамонт и выщелнул таблетку из фольги, лизнул.- Да, напоминает по вкусу... Я тоже выпью.
– Давай...
– Яда нет, оружия нет... Ты интересный парень. Ходишь, как журналист. Интервью брал? Разведчик отставил стаканчик - стало чуть лучше, утихла спазматическая дрожь.
– Глупо влетел,- проговорил он.- Отработал чисто, а влетел... Понимаешь, замерз, зуб на зуб... Помутнение началось, ничего не соображал. Только бы до машины...
– Ну влетел, влетел,- успокоил Мамонт.- Что теперь? Я тоже влетел. Ничего, жив остался.
– Ты чей?
– вдруг спросил горбоносый.
– Так тебе и скажи!
– Нет, я на тот предмет... Может, договоримся?
– предложил он.- Ты же русский человек? Ну что нам делить?
– Как это - что?
– усмехнулся Мамонт.- Информацию.
– Тебя что интересует?
– не сразу спросил горбоно-сый.
– А тот домик, где ты интервью брал. Особенно его хозяин и гости.
– Дай, пожалуйста, сигареты, в бардачке...
– Возьми сам,- бросил Мамонт. Разведчик достал лишь сигареты и зажигалку - ничего не нажимал, не включал, да и по всей вероятности, ему невыгодно было поднимать тревогу. На правительственных дачах жило много пенсионеров, "бывших", но кто считал, сколько "настоящих"? Вряд ли он ползал бы всю ночь под окнами и лепил на стекла датчики какому-нибудь ветерану. В дом с мезонином у Службы не было входа! Ни под каким предлогом и прикрытием. Всякая тревога, приезд дополнительных сил на выручку не прошли бы незамеченными: кроме официальной охраны, неподалеку от наблюдаемого дома было заметно движение негласной. Поднимается шум у забора - скандал обеспечен. Горбоносый курил, медленно затягиваясь, думал и время от времени трогал пальцами несуществующие усы. Он принимал Мамонта за коллегу, за такого же подневольного, как он сам, и это его заблуждение необходимо было поддерживать. От одной сигареты прикурил другую.
– Все-таки чей ты?- еще раз спросил он.- Нет, разумеется, я в твоих руках. Влетел так влетел... Можешь вывезти, хлопнуть, сдать. Не в этом дело. Ты можешь забрать мои материалы. Конечно, обидно: я на грядках дуба давал, рисковал, а ты на готовенькое...
– Я не грабитель,- миролюбиво сказал Мамонт.- Интересное дело! Мне что, надо было подвинуть тебя на грядке, мол, дай рядом лечь, послушать? Вижу, человек работает. Мешать не стал... Поделимся по-братски! Между прочим, я тебе тыл обеспечивал, негласную уводил.
– Ты понимаешь,- горбоносый замялся.- Возьми себе всю пленку. Так будет лучше. Хуже, если наша информация пересечется.
– Даю гарантию - пет.
– Погоди!- Он слегка оживился.- Кажется, я догадываюсь, чей ты... Хотя не понимаю, зачем ты вытаптывал Зямщицев?
– Это ты в порядке размышлений?- спросил Мамонт.- Или доложить зачем? Тот понятливо покивал головой: - Не обращай внимания, мысли вслух...
– Ладно, в обмен на твое доверие, скажу зачем,- решился Мамонт и достал партийный значок НСДАП.- Тебе знакома вот эта штука?
– Золотая жилка от Бормана,- спокойно сказал горбоносый.- Теперь понятно.
– Ничего тебе непонятно! Увидишь своего шефа, попроси, пусть покажет значок.
– Ты меня совсем запутал,- признался тот.- Не знаю, что думать.
– Не думай- соображай: значок у меня, а твой шеф молчит. Что бы это значило?
– Мамонт сделал паузу.- Ладно, не гадай. Поедем к "Линкольну", я перепишу пленку, и в разные стороны. Со своей копией делай что хочешь. Можешь выбросить на помойку. Горбоносый хотел верить, но никак не мог сладить со скачущей мыслью.
– Информация очень полезная, шефу нужна пленка... Ты уверен, к "пожарнику" не попадет? Не через тебя- через твое руководство?
– Ты считаешь, один шеф твой такой умный?
– засмеялся Мамонт, соображая, кто же такой "пожарник".
– Я должен предупредить... Послушаешь пленку- поймешь.
– Примерно представляю!
– Примерно,- вздохнул горбоносый.- Попадет к "пожарнику" - труба всем. Тебя тоже вычислят... За такой компромат всех сольют в унитаз.
– Хватит интриговать-то,- добродушно проговорил Мамонт и запустил двигатель "жигуленка".- Цену, что ли, набиваешь?
– Ему цена у тебя под задницей лежит,- пробурчал горбоносый.- Я думаю: что мне шеф "мочалку" толкает? Мамонт достал "записную книжку" и только теперь заметил, что вместо листков имитированная под них пластмасса. Если цена - смерть, значит, это мина? Но для кого?..
– Суровый у тебя шеф, гражданин камикадзе,- весело пожалел Мамонт, выезжая из леса на дорожку.- Эту кни-женцию я себе оставлю, в качестве трофея. Не возражаешь?
– Слушай, не надо. Верни,- попросил горбоносый.- Ты же знаешь, как за эти вещи спрашивают. Аппаратуру можешь оставить, отбрешусь. А "мочалку" отдай. Мамонт не ответил, оставив его в напряжении. Он загнал "жигуленок" в лес, чтобы не видно было с дороги открыл дверцу горбоносому.
– Прошу в мой "кадиллак"! Тот с достоинством выбрался из машины и направился к "Линкольну". И вдруг остановился.
– Вспомнил! Ты же работал в контрразведке? У Котоусова? Точно, я тебя там и видел! Я тогда только пришел...
– Ну и память у тебя,- многозначительно проронил Мамонт.
– Так, погоди,- ударился в воспоминания горбоносый.- При Андропове тебя перевели в ОБХСС. Тогда же всех котоусовских распихали...
– Мемуары потом,- отрезал Мамонт и открыл машину.- Садись. Он достал кассету из "трофейного" диктофона, вставил в автомобильный магнитофон для перезаписи.
– Тут все?
– Все. Я писал кусками. И "прилипала" отскакивала...
– Договоримся так,- ожидая, пока перепишется пленка, заговорил Мамонт.- Я тебе даю слово, что ни пашу встречу, ни материал никогда не использую против тебя, твоего шефа и во вред Отечеству. Устраивает?
– Безусловно.
– Я возвращаю тебе аппаратуру, эту "мочалку", ты же иногда будешь делиться со мной информацией, которая мне может потребоваться.
– Тебя интересует Зямщиц?- настороженно спросил горбоносый.
– Не только... Например, взаимоотношения Арчеладзе и "пожарника". Сейчас он должен был сказать, кто такой "пожарник". Однако разведчик помотал головой и вздохнул: - Не пойму, за кого ты играешь, из какой команды...
– Успокойся, я не из команды "пожарника". Иначе бы не сидел с тобой и не лазал бы по огородам.
– Это понятно... Но зачем тебе их взаимоотношения?
– Хочу убедиться в честности твоего шефа. Можно ли ему доверять.
– Не знаю,- подумав, обронил горбоносый.- Я ему многим обязан, мне трудно судить. К тому же видел, чем занимаюсь?.. Я не знаю их взаимоотношений. Единственное, когда Арчеладзе приходит от "пожарника" - всегда злой и лучше к нему не заходить, пока не успокоится... Вот и вся информация.
– Не густо,- проговорил Мамонт.- Хотя и это интересно... Ну, да ладно. Время от времени я тоже буду делиться с тобой, так что у нас будет кое-какой обмен. Ченч!
– А что это ты такой добрый?- вдруг с вызовом спросил горбоносый.Филантроп, что ли?
– Мистик. Верю в порядочность, совесть и благородство. Тот хмыкнул, указал пальцем на микрофон, встроенный в стереосистему.
– Наш разговор пишешь из-за своих глубоких убеждений?
– Ага!
– согласился Мамонт.- Чтобы ты тоже был убежденным и откровенным. Извини, брат, служба. Когда надо, я тебя найду. Он выключил аппаратуру, затем проверил, перезаписалась ли пленка, и протянул оригинал горбоносому.
– Это тебе,- достал из карманов трофеи.- И это тебе. Горбоносый аккуратно разложил все по карманам и снова протянул руку. Мамонт вынул "записную книжку".
– А ты знаешь, что все эти "мочалки" - радиоуправляемые?
– Не может быть...
– Может, брат, может,- он отдал мину.- На каждую - код. Не захочешь воспользоваться сам - помогут. Гак что в следующий раз ты ее бери, если дают, но спрячь где-нибудь. У нас все так делают.
– Спасибо за совет,- проронил горбоносый, убирая "записную книжку" в карман.- Мне можно идти?
– Иди,- разрешил Мамонт.- Надеюсь, скоро увидимся.
– Я понял,- горбоносый встал у открытой дверцы.
– Надеюсь.
– Нет, я понял, кто ты,- сказал тот и, захлопнув дверцу, пошел к своей машине. Мамонт тронулся с места и сразу же включил магнитофон...

С появлением Кристофера Фрича против версии, связанной с Интернационалом, можно было ставить жирный плюс: не зря Иван Сергеевич был уверен, что его отец, Джонован, и есть тот самый представитель банковской корпорации, обслуживающей революции. Теперь сын приехал искать тело отца и продолжать его дело. Пока было неизвестно, насколько ценна эта информация для полковника Арчеладзе: возможно, он шпионил за своим начальником по каким-то своим соображениям. Однако для Мамонта открывался путь к Интернационалу. Эта незримая, бестелесная организация наконец-то проявилась в виде конкретного человека. Кроме того, в руках оказался материал, позволяющий подключиться к системе Министерства безопасности и держать под контролем все его действия, связанные с поиском и золотого запаса, и "сокровищ Вар-Вар". Стратиг предупреждал, что специальный отдел Арчеладзе не подчиняется своему непосредственному руководству, а находится в ведении одного из высших чиновников государственного аппарата. Но судя по характеру взаимоотношений полковника и "пожарника", последний стремится подмять самолюбивого и самостоятельного Арчеладзе и взять под свою руку его спецотдел. А где есть конфликт, там есть и возможность подключения к системе. Можно было поехать к "пожарнику" и дать ему послушать запись беседы с Кристофером Фричем, однако грубый шантаж привел бы только к страху, которым, как известно, нельзя долго управлять человеком. Скорее всего, так поступит Арчеладзе, получив пленку от своего "камикадзе", и сделает это с двумя целями: прекратит домогательства "пожарника", урежет его интерес к своему отделу и одновременно станет требовать от своего начальника всей информации, связанной с его сотрудничеством в фирме "Валькирия", наследовать которую приехал Кристофер Фрич. По тому, как Арчеладзе обставил Зямщицев своей агентурой, можно предположить, насколько сильный у него интерес к партийным значкам НСДАП, к несчастному, заблудившемуся в горах, и его отцу. Пусть они пока поварятся в собственном соку. Мамонту же следовало идти дальше, подниматься на ступени, до которых еще не добрались ни Арчеладзе, ни его шеф. Для начала необходимо было отыскать наследника "Валькирии" и найти к нему подход. Как всякий изгой, а точнее, теперь кощей, занявший место своего отца, Кристофер Фрич также был управляемым, нужно лишь изучить его и подобрать способ управления. Мамонт приехал домой, загнал "Линкольн" в гараж и отметил, что вишневый "Москвич" давно стоит на месте - двигатель остыл. По всей видимости, Дара была на кухне и готовила завтрак, как и положено заботливой жене. Но когда он вошел в дом, обнаружил полнейшую тишину. Стараясь не шуметь, Мамонт пробрался к двери ее спальни и отвел неплотно прикрытую створку... Дара спала, съежившись под огромным пуховым одеялом. Ее едва слышное дыхание было единственным звуком в теплой и уютной спальне. Запах тончайших духов напоминал запах озона или чисто отстиранного белья, высушенного на морозе. Матовая, смуглая кожа ее щеки слегка розовела, источала жар, и смолистый завиток цыганских волос, казалось, парит над ним в знойном мареве. Любуясь ею, Мамонт ощутил горячий, болезненно-ноющий толчок в солнечном сплетении: вместе со звуком и запахом Дара источала очарование, медленно обволакивающее сознание. Помимо своей воли он встал на колени возле Постели и потянулся рукой к ее волосам... И вдруг опомнился, стряхнул с себя завораживающий, колкий озноб. Она действительно походила на змею, спящую на солнце; можно было любоваться издали, но ни в коем случае не подходить близко, чтобы не оказаться в плену ее земного, чарующего притяжения. Мамонт тихо попятился к двери и неосторожно коснулся рукой хрустальных подвесок низко висящего бра на стене. От легкого звона Дара мгновенно проснулась и приподняла голову. Наверное, ей показалось, что он только что вошел.
– Это ты, дорогой?.. Прости, я проспала. Наконец-то ты вернулся.
– Доброе утро,- сказал Мамонт, глядя в сторону. Дара вскочила с постели и рывком подняла жалюзи на окне- яркое солнце пронизало ее белые, напоминающие тунику одежды.
– Я - Дара! Ура!
– воскликнула она и подняла руки. Он заметил, как под тонкой тканью засветилось ее тело, и отвернулся. Перед глазами стоял образ Валькирии...
– Не обижайся, милый!
– Она поспешно набросила длиннополый халат.- Ты сильно промерз и устал. Я приготовила тебе хвойную ванну.
– Спасибо, дорогая. Я в самом деле окоченел...
– Ступай! Сейчас принесу напиток, и ты согреешься... Огромная, под мрамор, ванна была наполнена изумрудной, горячей водой, запах пихтового масла кружил голову и веселил дыхание. Мамонт отключил подогреватель с термостатом, разделся и с головой погрузился в жгучий настой. Сразу же вспомнился горбоносый "камикадзе", от холода потерявший чувство опасности. У него наверняка не было ни такой заботливой жены, ни хвойной ванны... Он вынырнул в тот момент, когда Дара вносила серебряный поднос с высоким бокалом.
– Тебе хорошо, дорогой?
– спросила она, сияя.
– Нет слов,- он боялся дыхнуть - вода в ванне была вровень с краями.Когда я вхожу в дом, мне чудится что попадаю в сказку. Так не бывает. Такое может присниться только во сне.
– Бывает,- ласково улыбнулась она.- И это не сон, милый.
– За что же на меня обрушилась такая благодать?- засмеялся Мамонт.- Я не заслужил такого отношения.
– Во-первых, ты счастливейший из мужчин, потому что избран Валькирией,Дара бережно подала ему бокал.
– А во-вторых?
– У тебя сейчас время очищения. С канадским вариантом английского уже хорошо,- заметила она.- Но если ты считаешь, что естественные условия жизни гоя - благодать, ты еще не освободился от реальности быта. Человек становится свободным лишь тогда, когда ощущает лишь реальность бытия. Этого можно достигнуть либо аскетической жизнью монаха-затворника, либо роскошной аристократической. Мне нужно чистить твой дух от земных страстей, но не от земных чувств. Мамонт отпил из бокала- горячий напиток окончательно смирил озноб, загнанный вглубь хвойной ванной.
– Спасибо, милая,- промолвил он, чувствуя, как начинает растворяться в воде - тело становилось невесомым.- Наверное, тебе будет трудно. Я долго был изгоем... Когда я вошел в спальню и увидел тебя спящей...
– Понимаю, дорогой,- помогла Дара справиться с заминкой.- Но мне понравилось, что ты сумел одолеть себя. Значит, скоро совсем освободишься от низменных страстей.
– Ты видела, да? Ты притворялась спящей?
– Нет, не притворялась, но видела.
– Я выглядел глупо... Прости, дорогая.
– Нет, ничего, ты делаешь успехи, милый,- тихо засмеялась Дара.- Придет время, когда ты будешь просто восхищаться красотой любой женщины. И при этом не желать ее, потому что желаемая женщина - только любимая, а не любая. Ты станешь смотреть на женщину, как на произведение искусства, на совершенство природы; ты станешь волноваться от чувства прекрасного, но не от плоти. Вот тогда и придет ощущение реальности бытия. Дара попробовала рукой воду в ванне. Он медленно взял руку и поцеловал пальцы вновь показались ледяными.
– Поэтому ты холодная? Ты чувствуешь эту реальность?
– Да, милый,- вымолвила она и, высвободив руку, взяла махровое полотнище сушары.- Тебе пора выбираться, вода остыла... Запеленутый с ног до головы, как дитя, он стоял послушный ее рукам. Дара растерла ему спину, потом солнечное сплетение.
– Мне будет нелегко избавиться от страсти,- признался Мамонт.- Я стискиваю зубы, но руки твои волнуют...
– Не нужно стискивать зубы,- посоветовала она.- Думай о Валькирии. Помнишь, как ты расчесывал ей волосы?
– Помню... Но откуда тебе это известно?
– Мне все известно,- засмеялись ее вишневые глаза. Мамонт решился: - Тогда скажи мне... Целы ли ее волосы? Руки Дары замерли на мгновение.
– Этого я не знаю... Если Атенон наказал ее, сделал Карной, об этом никто никогда не узнает.
– И Стратиг?
– Никто.
– А я смогу это узнать?
– Ты можешь только почувствовать,- сказала она.- Но не сейчас - потом, когда твой дух будет чист от земных страстей... Не печалься, милый! Обережный круг все равно будет над тобой. Если твоя Валькирия станет Карной, ее охранительная сила ничуть не убавится, напротив, круг расширится и возрастет. Потому что Карне придется стоять на высокой горе и кричать. Мамонту отчего-то представилась картина Васильева "Плач Ярославны"...
– Сколько же ей кричать?
– Пока не отрастут волосы... Он долго и виновато молчал, стараясь сморгнуть образ плачущей Карны. Видение размылось в выступивших слезах: хорошо, что лицо было обернуто сушарой...
– Кто же он такой- Атенон? Я не могу представить его.
– Хочешь, я покажу тебе Владыку?- вдруг предложила Дара.
– Покажешь?..
– Да, милый, пойдем. Она набросила на его плечи подарок Стратига - волчью шубу и повела на второй этаж, в кабинет.
– Это я нашла в машине,- Дара взяла со стола набор репродукций картин Васильева, купленный Мамонтом в музее.- Смотри, вот три ипостаси, в которых может пребывать Владыка. Она положила перед ним "Человека с филином". Мамонт вздрогнул: именно возле этой картины Зямщиц начал терять самообладание!
– В таком образе Атенон является изгоям. Человек, несущий свет разума.
– Почему же в его другой руке- плеть?- спросил Мамонт.- Свеча и - плеть?..
– Потому что разум - это власть, но власть светлого разума.- Дара перебрала открытки.- А здесь он- Владыка святых гор. Вот таким ты увидишь его, если Атенон пожелает явиться к тебе. Перед Мамонтом оказалась репродукция с картины "Меч Святогора".
– Кто же он в самом деле? Призрак или легенда?
– Этого никто не знает,- призналась Дара.- Известно лишь то, что он Вещий Гор. Вещий - значит познавший Весту. Мне кажется, он не призрак и легенда - обыкновенный земной человек. Я помню его руку, большую и теплую...
– Атенон являлся к тебе?
– изумился Мамонт.
– Я была совсем маленькой,- что-то вспомнила и улыбнулась она.- Наш табор стоял у днепровских порогов. Так место называется, а самих порогов давно нет... Помню, горели костры, все люди пели и плясали. Я родилась в племени поющих цыган... Мне так нравилось плясать, что я увлеклась и совсем забылась. И когда опомнилась, весь табор стоял полукругом возле меня и какого-то сивого старика со свечой. Старик погладил меня по голове, взял за руку и повел. Я испугалась и стала вырываться, но все люди закричали иди с ним! Он за тобой пришел! Не бойся, это Атенон! Иди! Ты самая счастливая цыганка!
– И ты ушла?..
– Он увел меня,- сказала Дара.- А люди бежали за нами и кричали- возьми меня, Атенон! И меня возьми! И меня!.. Он больше никого не взял...- Она подала Мамонту третью репродукцию.- Это его третий образ и, говорят,истинный. Только никто его не видел в истинном образе, потому что он состояние его духа. На высокой скале под черным от дыма небом, подсвеченным огненной землей, сидел гордый сокол... Мамонт разложил открытки, взгляд сам собой задержался на "Человеке с филином".
– Таким его видят изгои?
– Да, милый. И ко мне он когда-то явился со свечой и плетью...
– Зямщиц видел Атенона,- вслух сказал Мамонт.- И золото варваров. Дара заметила, точнее, почувствовала его состояние и тихо пошла к двери.
– Постой!.. Постой, милая,- вспомнил он.- Я хотел спросить...
– Все сделала, дорогой,- опередила Дара.- Как ты хотел. Этот одинокий, несчастный человек встречался с другим, таким же одиноким и несчастным...
– О чем ты?
– Но, милый! Ты же просил меня, и я присмотрела,- слегка растерялась она.
– Арчеладзе - несчастный человек?
– Когда остается один - плачет,- сообщила Дара.
– Вот как!
– удивился Мамонт.- С кем же он встречался?
– Со старым, одиноким человеком. Не слышала, о чем они говорили, но расстались еще более несчастными. Старик вошел в свой дом и мгновенно умер.
– Умер?!
– Ему перерезали горло в подъезде.
– Ты видела это?..
– Нет,- сказала она.- Почувствовала, что старику угрожает опасность. Смерть стояла за дверью, а он не знал. И крика моего не услышал...
– А что же Арчеладзе?
– после долгой паузы спросил Мамонт.
– Он увидел возле своего дома вишневый "Москвич". И пришел в ярость. И испытывает ее до сих пор...

7

Дом Арчеладзе был не особенно привилегированным, и внешний вид имел неброский, малопривлекательный, но зато хорошо охранялся, поскольку жили в нем люди, связанные с государственными секретами,- правительственные шифровальщики, некоторые ученые, работники Министерства безопасности, ГРУ и еще какие-то никому не известные личности, ведущие весьма странный, необъяснимый образ жизни. Обычно дом охранялся двумя милиционерами в штатском, которые на ночь запирали калитку, включали сигнализацию по периметру забора и сидели в своей дежурке на первом этаже. Это были очень предупредительные и не ленивые ребята. Они же подметали двор, подрезали декоративные колючие кусты вдоль забора, иногда могли поработать вместо сантехников, если где-то потечет труба, заменить колесо у машины, если попросишь,- одним словом, были полезны и незаметны одновременно. Тут же, вернувшись от Жабэна, Арчеладзе заметил в своем дворе белые каски ОМОНа. Человек десять здоровых, откормленных мужиков в бронежилетах бродили за воротами, поигрывая дубинками, сидели в детской песочнице и подпирали плечами ярко освещенный портал подъезда. Обычно милиционеры видели каждую подъехавшую к воротам машину на мониторе - телекамера висела на углу дома - и спешили впустить жильца на территорию. Даже сигналить не приходилось. Сейчас полковник просигналил трижды, однако ни один омоновец даже ухом не повел.
– Эй! Открывай ворота!
– крикнул он, приоткрыв дверцу. Двое неторопливо подошли к калитке. И сразу же дохнуло Кавказом.
– Ыды сюда!
– гортанно сказал один.- Ты кто? Этого было достаточно, чтобы уголь тлеющего гнева вспыхнул и огонь его вылетел наружу.
– А ну, позови старшего!
– приказал полковник.
– Я старший!
– самодовольно произнес тот, что спрашивал.- Самый старший! Ты что, не выдышь?
– Я полковник Арчеладзе!
– брезгливо представился он.- Живу в этом доме...
– Ты - полковник, я - полковник! Ты живешь в этом доме- я живу в этом доме! Ты- грузин, я- осетин! Докумэнт дай! Он валко подошел к машине и постучал дубинкой по капоту.
– Тебя кто поставил сюда, рожа?!- не сдерживаясь, рявкнул полковник.
– Отэц поставил! Галазов поставил! Докумэнт дай! Перед Арчеладзе стоял каменный болван, наглый, бесцеремонный жлоб, человекоподобное существо с бессмысленным взором. В короткий миг полковник понял, что в его жилах нет ни капли грузинской крови, что он слишком обрусел и напрочь утратил огненность кавказского безрассудства и что не хватает темперамента вести с этим истуканом какой-либо диалог. И еще понял, что совершенно беззащитен перед тупостью и не может противостоять ей, ибо следующим логическим действием уязвленного самолюбия должна быть утроенная решимость добиться своего - протаранить машиной ворота и войти в свой дом. Он же стоял, как плюгавый, самоуглубленный интеллигент, давился от возмущения чувств и не находил слов. Только губами не хлопал... А этот жлоб, обряженный в панцирь, бил резиновой палкой по машине, заводился еще больше и орал: - Ыды отсюда! Убырай машину! Русский язык понимаешь - нэт?! Ыды! Мне полковник, гэнэрал - тьфу! Ыды-ыды! Докумэнт нэт - ыды! Арчеладзе сел в машину, запустил двигатель и сказал больше для себя: - Сейчас я привезу тебе докумэнт! Он отъехал за квартал и связался с дежурным помощником.
– Немедленно собери группу Кутасова и ко мне,- приказал он.- Без экипировки.
– Какое вооружение, товарищ полковник?- уточнил тот.
– Ну, пусть возьмут наручи, нунчаки... Что у них там еще есть?
– Понял!
– весело отозвался помощник. Группа Кутасова занималась в отделе черт те чем, рассредоточившись по другим группам: пока им не находилось подходящего по их квалификации дела. Полковник выехал на улицу, по которой должен был прибыть кутасовский "РАФ", и включил музыку. Гнев медленно переливался в злорадство и щемящее мстительное чувство: замершая в жилах кавказская кровь готова была задавить всю остальную. Кутасов издалека заметил "Волгу" шефа, "рафик" притормозил.
– Прибыл, товарищ полковник!
– шепотом доложил он сквозь опущенное стекло.- Со мной шесть человек.
– Достаточно, Сережа,- мягко и спокойно сказал полковник.- Во дворе моего дома ОМОН, североосетинский. Галазов поставил. Пойди возьми их, разоружи и поставь вдоль забора.
– Есть!
– Я буду на улице, посмотрю, как работаешь. "РАФ" зарулил в какой-то двор, а полковник, выждав минут пять, тихо покатил к своему дому. С потушенным светом он проехал по тротуару и остановился так, чтобы видеть полутемный, исчерканный стволами деревьев двор. Омоновцы разговаривали на своем языке - будто бы переругивались и громко смеялись. Было странно слышать чужую речь самодовольных и самоуверенных людей возле своего дома. Группа Кутасова изучала обстановку: полковник заметил лишь одну неясную тень, скользнувшую за решеткой напротив детской площадки. Жильцы дома сидели с погашенными окнами, несмотря на то что еще и десяти не было. Лишь в верхних этажах кое-где горели ночники. Захват длился сорок семь секунд. В темноте было видно, как замельтешили белые каски, брякнули несколько раз жестяные омоновские щиты, послышался сдавленный крик, какое-то завывание и приглушенные приказы молчать пополам с матом. Арчеладзе выбрался из машины и приблизился к калитке. Кутасовцы заканчивали работу: на щитах лежали дубинки, бронежилеты, каски и верхняя одежда. Автоматы уже болтались на плечах ребят из группы захвата. Омоновцы стояли вдоль забора в одну шеренгу, раздетые по пояс. Видимо, Галазов кормил хорошо: из-за ремней вываливались животы. Полковник отметил, что все они как на подбор усатые, наголо стриженные и похожие друг на друга так, что отыскать среди них старшего невозможно. Он постучал в калитку. Кутасов открыл сам и начал докладывать, однако Арчеладзе махнул рукой: - Вижу... Сорок семь секунд!
– Их в два раза больше, товарищ полковник!
– Все равно долго. Замешкался, когда изучал обстановку. И одного я видел, когда выходили на исходный рубеж.
– Потренируемся - устраним, товарищ полковник!
– заверил довольный Кутасов. Арчеладзе обошел испуганно-изумленный строй потерявших вид бойцов ОМОНа и не смог узнать старшего. Без формы и амуниции они напоминали обыкновенных здоровых мужиков, годных для тяжелой физической работы, где-то даже добрых и незлобивых. Лишь ожидание и страх, непривычные для крестьянского лица, придавали им несколько жалкий вид.
– Кто старший?- спросил полковник.- Шаг вперед! Строй потупленно молчал. Арчеладзе еще раз пробежал глазами по белеющим в темноте лицам.
– Я повторяю: кто старший? Кто разговаривал со мной у ворот?
– Вот этот, товарищ полковник!
– Кутасов ткнул дубинкой в живот одного из бойцов.- На нем была форма старшего лейтенанта.
– Все их документы- ко мне,- распорядился Арчеладзе.
– Никаких документов, товарищ полковник!
– отозвался один из группы Кутасова, проверяющий карманы снятой одежды.- Сигареты, зажигалки, патроны, фляжки с самогоном...
– Должен быть личный номер офицера! Смотри на связке ключей!
– Нет ничего. И ключей нет! Одни наручники... Полковник остановился напротив старшего - тот сверкнул глазами и отвернулся.
– Три шага вперед,- скомандовал Арчеладзе. Старший вышел из строя. Полковник подозвал Кутасова: - В бардачке моей машины лежат ножницы. Пошли, пусть принесут.
– Есть! Куда их, товарищ полковник?
– Кутасов кивнул на бойцов.
– Оружие и амуницию в отдел до особого распоряжения,- приказал Арчеладзе.Всех в наручники. Вывези за Кольцевую дорогу и отпусти. Пусть идут домой... Не забудь снять погоны! Ему подали ножницы. Полковник просунул пальцы в кольца, пощелкал в воздухе и приказал старшему: - На колени. Тот завращал белками глаз, встал на колени.
– Что делат будэшь?
– спросил подавленно. Полковник схватил пышный ус, ловко отстриг его- старший дернулся.
– Ты грузын!.. Прошу, отэц, не позорь. Ты наш обычай знаешь!
– Если бы я был грузин,- спокойно проронил Арчеладзе,- я бы тебя уже зарезал. Остальные пленные смотрели с ужасом и, кажется, перестали дышать. Старший вдруг размяк и тихо, будто чревовещатель, завыл глубоко упрятанным в живот, тоскливым голосом. Полковник остриг ему усы, приказал встать в строй.
– Теперь будет видно, кто старший,- сказал он, бросил ножницы и пошел в свой подъезд. На лестничных площадках стояли тихие, молчаливые люди. Они, всю жизнь связанные с государственными тайнами, и так давно привыкли держать язык за зубами; тут же тишина над их головами была такая, что звенело в ушах. Они, как пленные, тоже боялись дышать... Полковник поднялся на свой этаж, отпер дверь и вошел в темную квартиру, заполненную той же непроглядной тишиной. Гнев излился, остался там, во дворе; иссякло мстительное чувство, опало на землю вместе с остриженными усами. Ему надо было торжествовать победу над тупыми подонками, он должен был насладиться поверженным и униженным противником, но вместо этого он ощущал звенящую пустоту и брезгливое чувство омерзения. Спасительная, отгораживающая от всего мира дверь своего дома на сей раз не спасала, и чудилось, что все открыто, все видно и нет места, где можно спрятаться и быть самим собой. Полковник вымыл руки. Ноги привычно повели его на кухню, чтобы приготовить ужин- острую мясную пищу, однако непроизвольно присел к столу и долго сидел, уставившись в одну точку. Потом он вспомнил, что сегодня - удачный день! Он же получил информацию от Нигрея! И теперь Комиссар в его руках!.. Однако и это не могло оживить ни разума, ни сердца. Как бы исполняя ритуал, полковник все-таки взялся готовить ужин, но запах жареного лука отчего-то показался ему тошнотворным запахом нищеты и убогой, неизвестно зачем текущей жизни. Так пахло в бараках и в поселках вербованных лесозаготовителей, где ему приходилось бывать, когда он работал в Кировской области. Молодому, преуспевающему капитану было странно смотреть на этих полупьяных, воняющих потом и клопомором людей, каждое утро бредущих на работу. Он с каким-то изумлением все время спрашивал- зачем живут эти люди? И прошлое и будущее- все беспросветно! Что их заставляет жить, в чем они находят интерес к такой безрадостной жизни?.. Полковник вывалил приготовленный ужин в унитаз и смыл. "Гогия, ты памидоры любишь? Кушать - да, а так - нэт..." В квартире стоял устойчивый запах нищеты... Он достал две бутылки вина, принес их в зал и включил телевизор. И вдруг на экране увидел "папу"! "Папа" в последние полгода ни разу не появлялся ни в эфире, ни на газетных полосах. Он ушел в тень. С чего бы вдруг?.. Он не успел даже понять, о чем говорит "папа", лишь посмотрел в его круглые, немигающие глаза, как вдруг кадр сменился летящим мультипликационным паровозом со звездой... Надо было срочно установить обстоятельства убийства старика Молодцова! Дать задание дежурному помощнику... Полковник выключил телевизор, допил вино из стакана и пошел к телефону. Взял трубку и снова замер: Юрий Алексеевич Молодцов- второй труп из бывших работников контрольно-ревизионной службы. Что это?! Стоит ему лишь нащупать конкретного человека, связанного с тайной исчезновения золотого запаса, стоит прикоснуться к нему, как происходит немедленная смерть. И это все равно - самоубийство или убийство. Люди, способные приблизить его к разгадке тайны, немедленно погибают... Что за этим стоит? Включается "самоликвидатор" или какие-то незримые силы, недоступные пока его пониманию? Или он сам, как черный демон, приносит им смерть?.. Почему вокруг золота всегда течет кровь? Да, был же какой-то профессор, говорил что-то, все смеялись... Почему над ним смеялись? Впрочем, теперь все равно, Комиссар-то в руках! И Птицелов был в руках... Полковник подошел к зеркалу и, не включая света в передней, долго всматривался в темный портрет. Сумрак в стекле как бы убрал все малозначащее и оставил лишь его образ - суровый, орлиный, гордый... Птицелов говорил, что похож на птицу, только не сказал, на какую. Полковник вынул из заднего кармана брюк пистолет "ПСМ"- генеральский, никелированный, отвел затвор, проверил, есть ли патрон в патроннике, и открыл небольшой металлический шкаф, вмонтированный в мебельную стенку. Там стоял личный карабин "СКС", охотничье ружье и мощный итальянский арбалет. В отдельном запирающемся блоке он хранил патроны и служебный пистолет. Уже давно никто из посторонних не входил в его квартиру, а за два последних года, может быть, лишь Воробьев бывал раза три. Не имело смысла ничего убирать, прятать, запирать под замок, но срабатывала многолетняя привычка, вживленная в мышечную память. Полковник сунул пистолет в блок и вдруг увидел начатую пачку нитроглицерина. Кровяные капельки посверкивали на блестящей фольге - это все, что осталось от Птицелова. Вот то гнездо, где была его последняя капля... Будто зачарованный рубиновыми шариками, полковник вернулся в зал и налил полный стакан вина. Оно тоже напоминало кровь, только темную, венозную, обедненную кислородом. Золотой ободок на стакане засиял, испуская на пальцы свет. Полковник одним духом выпил до дна и утер ладонью верхнюю губу - усы после Чернобыля не росли, но и тут осталась мышечная память... Усы у него когда-то были не черные, грузинские, а пшеничные, пышные, несколько даже карикатурные, и они, подобно губке, всегда впитывали вино. Ему очень нравились собственные усы, но не как предмет мужской гордости; они придавали его орлиному носу, да и всему лицу, законченность, создавали его образ, скрывая хищность птичьего профиля. И женщинам они нравились... Полковник пересчитал кровяные шарики в упаковке- семь штук, точно патроны в револьвере. Яд мог быть в каждом. А мог и не быть ни в одном. Птицелов знал в котором или взял наугад?.. Что чувствовал в тот миг? Да, вспомнил про птицу, будто поймал скворца, держал в руках и упустил... теперь и полковник поймал скворца! Он выщелкнул шарик, бывший в соседней ячейке с тем, что выбрал Птицелов. Сел плотно в кресле, расслабился и осознанно, будто перед броском, выдержал паузу. И в тот же миг подумал, что у этого недоноска в форме ОМОНа усы отрастут еще. Капля упала на язык и, прижатая к нёбу, стала медленно рязмягчаться, будто сладкая, тающая во рту ягодка. Полковник раздавил ее о зубы и остановил дыхание... Грузная, цепенящая боль ударила в затылок, сдавила виски. И почти сразу же онемел язык. Волна бесчувственности скользнула с него в гортань и побежала к сердцу. Хотелось того дремотного состояния покоя, которое он испытал, глядя на свистящий запал гранаты. Полковник инстинктивно обхватил ладонями голову, сжал ее и замер, ожидая развязки. Боль поднималась в голове грибом ядерного взрыва, клубилась под черепом и заполняла его пространство. Гладкая кожа на затылке и темени омертвела, зато на ладонях стала болезненно-чувствительной, словно открытая рана... И на этой очужевшей коже он ощутил рост волос! Они были совсем маленькие, топкие, но густые, и на ощупь кожа головы напоминала бархат. Изумленный полковник приподнялся в кресле и вдруг обнаружил, точнее, осознал страшное, нестерпимое желание жить. Только бы эта рубиновая капсула не оказалась ядом! Он никогда не принимал нитроглицерина и совершенно не знал его действия. У полковника было хорошее, крепкое сердце... Прошло секунд десять, долгих и каких-то свистящих, словно он прыгнул со скалы в пропасть и теперь ожидал удара о землю. Ничего не случилось! А Птицелов, помнится, умер почти мгновенно. Боль медленно опала, рассосалась, разнесенная кровью по всему телу, но этот густой, едва ощутимый замшевый ершик на голове остался. Он не поверил своим рукам, включил свет и всмотрелся в зеркало, однако ничего, кроме своих изумленных глаз, не увидел. Тогда он принес настольную лампу и осветил себя сзади. Кожа на голове заискрилась: волосы росли серебристые, совершенно седые, однако это ничуть не расстроило его. Пусть хоть зеленые растут! Полковник приблизил лицо к зеркалу и стал ощупывать подбородок, верхнюю губу под носом,- и тут бабья, гладкая кожа стала замшевой, как у созревающего подростка...

*** За эту ночь волосы выросли на два миллиметра и, мягкие, бархатистые, были видны без всякого дополнительного освещения. Когда он утром посмотрелся в зеркало, то отметил, что похож на небритого, запившего горькую мужика. Глаза тоже были похмельные, красные и воспаленно поблескивали. Он включил все телефоны, и почти сразу же позвонил "папа".
– Ты где был всю ночь?- спросил он тревожным голосом. Полковник не мог объяснить, что был дома, в собственных стенах, и в одиночку переживал одному ему понятное потрясение. Впрочем, не хотел и объяснять, потому что это не касалось даже "папы".
– Плановые мероприятия,- односложно отозвался он.
– Ты что там вчера натворил? Меня тут жалобщики достают. Он напрочь забыл о схватке с ОМОНом и потому невозмутимо ответил: - Не понимаю.
– Зачем выбросил ОМОН из своего двора? Поставили тебя охранять, а ты...Голос "папы" слегка повеселел, и послышалась в нем глубоко скрытая гордость.
– Отрабатывал действия группы захвата,- сказал полковник.
– Нашел время,- проворчал "папа".- Не трогай больше... В городе ожидаются массовые беспорядки, попытки захвата зданий и некоторых лиц. А твой домик - сам знаешь...
– Этих жлобов поставили без документов, с оружием,- слегка возмутился полковник.- Банда, а не ОМОН.
– Не обращай внимания,- посоветовал "папа".- Эмвэдэшники проводят свою операцию, это их дело... Оружие и амуницию верни, когда приедут.
– Хорошо...
– И вообще, ни на что не обращай внимания. Занимайся своим делом. Возможно, эту педелю буду очень занят, так что не ищи меня...
– Ясно.
– Пока эта шумиха идет, действуй самостоятельно. Посылай всех подальше.
– Принял к сведению.
– Будет время- позвоню,- пообещал "папа".- Кстати, как отработала группа захвата?
– Неплохо.
– Сколько сейчас у тебя человек?
– Всего восемь,- настораживаясь, ответил полковник.- Вчера работало шесть.
– Подбери людей. Мы должны иметь в этой группе человек пятнадцать,неожиданно заявил "папа".
– Мне потребуется специальная экипировка, оружие...
– Распоряжусь, чтобы доставили,- немедленно отозвался он.- Должны быть постоянные и серьезные тренировки. Освободи их от всех других занятий.
– Все ясно,- заключил полковник.- Но серьезные тренировки - тренировки на пленэре...
– Только не трогай ОМОН,- посоветовал "папа".- И воинские части.
– Понятно. Полковник положил трубку. Разговор был странный, ибо "папа" ни слова не спросил о деле. Всякий диалог с ним начинался с досконального доклада Арчеладзе о проделанной работе. "Папа" требовал извещать его обо всем, посвящать во все детали планов, разработок и версий. То ли подействовал этот государственный переворот, то ли иные, известные причины, но интерес "папы" свелся лишь к группе захвата Кутасова. За каким чертом ее надо удваивать? И так уже два года Кутасов сидит без работы, если не считать тренировок да редкой помощи уголовному розыску, когда требовалось бесшумно захватить какую-нибудь банду. "Папа" решил накачать мышцы отдела, хотя раньше заботился о накачке ума и все время спрашивал об аналитической группе. Сумасшедшая версия, рожденная полковником на обратном пути из Ужгорода, неожиданно получила новое подтверждение. Если "папе" доложить о способе перекачки золота, он не разгонит отдел и не отправит за штат Арчеладзе. И уж тем более в машину не бросят боевую гранату. "Папа" найдет новое занятие, возможно, с жадностью уцепится за партийную кассу Бормана. Сделает все, чтобы сохранить, увеличить и прекрасно оснастить спецотдел. Потому что это его сила, это его разум и мышцы. Это небольшая, но мобильная и вездесущая армия с неограниченными полномочиями и засекреченной деятельностью. Отдел - это продолжение самого "папы", его информативный и карательный орган. Он нужен не потому, что сейчас в государстве нестабильная, взрывоопасная обстановка. Причина другая: с помощью Арчеладзе "папа" держит под постоянным контролем тайну перекачанного им же на Запад золотого запаса. Поэтому отрицательный результат работы отдела - хороший для него показатель. Значит, утечки нет. И не "папа" ли велел прикончить информатора - старика Молодцова?! Это ожидает всякого, кто хоть что-то знает об исчезновении золота. А они постепенно будут высовываться, ориентируясь на отдел полковника. Одного заставит сделать это голод, второго - тщеславие, третьего - возможность заработать. Арчеладзе будет исполнять роль козла-провокатора, заводящего овечье стадо на скотобойню. Таким образом можно избавиться от всех свидетелей... И не "папа" ли подсунул ему "золото Бормана", тем самым как бы продляя жизнь и законность существования специального отдела? А потом изъял золотой значок, чтобы ввести в заблуждение, разогреть профессиональный интерес... Да, ведь золотом НСДАП активно и тайно занимается Комиссар. Значит, это не маневр "папы"; за этим стоит еще одна сила, связанная с Кристофером Фричем. Этот богатенький Буратино не станет швырять денежки на какую-то экспедицию в горы. И папаша его не зря финансировал фирму "Валькирия" и голову свою сложил. Да так, что и найти головы не могут... Похоже, Урал и в самом деле поле чудес в стране дураков! Полковник неожиданно четко и определенно решил для себя, что пока ни в коем случае не нужно докладывать "папе" о способе перекачки золота. Тем более ему пока недосуг, его отчего-то начали волновать мышцы. И тем более получено разрешение действовать самостоятельно. У него возникло предчувствие, что он впервые за два года существования спецотдела вышел на верный путь, освободившись наконец от хаоса предположений, версий и догадок. Но путь этот был настолько сложным и опасным, что замирало дыхание. Вырисовывались две силы, два направленных вектора их приложения: первая завязывалась на золоте компартии и "родителе" спецотдела, вторая- на золоте НСДАП и Комиссаре-"пожарнике". Все остальное было лишь антуражем, флером, предназначенным отвлечь внимание. Обе силы действовали параллельно, и в каждой ежечасно происходили какие-то нелогичные, необъяснимые события в виде исчезновения и гибели связанных с ними людей. Джонован Фрич пропал вместе с вертолетом; старик Молодцов был убит сразу же после встречи с полковником... Арчеладзе позвонил дежурному помощнику и приказал к восьми часам получить подробную информацию об убийстве Молодцова.
– Есть!
– ответил помощник и добавил: - Пришла шифровка из зарубежного отделения...
– Ко мне на стол!
– распорядился полковник.- И всю информацию, касаемую Кристофера Фрича.
– Тут еще есть сводка ГАИ...
– Что там?
– За истекшие сутки проверены триста семьдесят два владельца вишневых "Москвичей". Список прилагается. Работы по выявлению машины, на которой в течение последних трех дней меняли госномера, приостановлены в связи с осложнившейся обстановкой в Москве,- то ли прочитал, то ли изложил сводку помощник. Арчеладзе бросил трубку и стал собираться. Он отпихнул в шкафу три привычных за последние полгода костюма и вытащил светлую тройку. На душе было чувство государственного переворота: хотелось выглядеть иначе, хотелось какого-то обновления, но в гардеробе полковника не было ни одного неношеного костюма. Светлая тройка смотрелась прекрасно, однако не годилась для осени. Пришлось надеть темные брюки и светло-серый, спортивного покроя пиджак. На кухне он выпил чаю со старым, варенным вкрутую яйцом, и эта разность температур даже взбодрила его, внесла элемент ощущения контраста. Он достал из шкафа пистолет и, направляясь в переднюю, увидел на журнальном столике упаковку с нитроглицерином. Он почти не спал в эту ночь, но было чувство, что он напрочь заспал события вчерашнего вечера, как бывает после хорошей попойки, когда наутро остаются лишь ощущения произошедших разговоров и событий. Полковник взял упаковку, хотел спрятать в шкаф и, передумав, повы-щелкал таблетки в унитаз, спустил воду. Во дворе опять дежурил ОМОН, только теперь другой, безусый, краснощекий и откормленный не хуже, чем североосетинский.
– Вы откуда, ребята?
– спросил полковник.
– Из Омска!
– весело отозвался один из бойцов. Полковник выехал со двора в ворота, услужливо открытые омоновцами, и свернул за угол... Вишневый "Москвич" стоял на том же месте, где стоял ночью, когда Арчеладзе ездил на встречу с Молодцовым. Затемненные стекла скрывали внутренность салона, государственный номер был уже другой, судя по буквам, Рязанской области... Это был вызов, по дерзости не уступающий вчерашнему ОМОНу. Полковник переложил пистолет в карман плаща, оставив дверцу открытой, не скрываясь, пошел к "Москвичу". Уже на ходу решил, что, если он тронется с места - стрелять по колесам. На выстрелы немедленно прибегут бойцы ОМОНа, что бездельничают во дворе... Показалось, что в кабине никого нет, темное боковое стекло отблескивало. Но едва полковник приблизился к машине, как оно опустилось. За рулем была темноволосая, красивая женщина с огромными глазами. Она смотрела молча и спокойно, может быть, ожидая вопроса. Из кабины пахнуло тонким и каким-то щемящим запахом духов. Полковник секунду помедлил, на миг забыв, с какой целью шел к "Москвичу". Женщина помогла.
– Вы ко мне?- спросила она странным, чарующим голосом.
– Нет, простите,- вымолвил полковник.- Я обознался... Он круто повернулся и пошел к своей "Волге". Сел за руль и, трогаясь, посмотрел в зеркало: вишневый "Москвич" уплывал назад... Пока он ехал на Лубянку, ему несколько раз показалось, что среди пестрого потока машин позади мелькает что-то вишневое, похожее на платочек... Проходя в кабинет через свою приемную, он, как всегда, сдержанно поздоровался с секретарями и заметил на их лицах легкое выражение недоумения.
– Никого не впускать,- на ходу распорядился он и закрыл за собой обе двери. Расшифрованное донесение зарубежного отделения было коротким и лаконичным: "В частных коллекциях и государственных музеях существует девять золотых значков НСДАП: Геббельса, Геринга, Розенберга, Кейтеля, Йодля, Шпеера, Кальтенбруннера, Круппа и Шахта Вручено было всего одиннадцать. Значки Бормана и Гесса не найдены, как и их обладатели. Гитлер носил значок рядового члена партии, выполненный из алюминия". Никаких комментариев больше не требовалось. В руках Арчеладзе был значок, принадлежавший либо Борману, либо Гессу. По ошибке осудили двойника Гесса, однако скоро разобрались... Если исходить из того, что Зямщиц-старший, связанный с Комиссаром, заинтересован, чтобы сын вспомнил места, где был на Урале, значит, этот значок найден там. Другой вопрос: как он попал туда. Однако сейчас важно: где взял его Зямщиц-младший? Хочешь не хочешь, а придется верить в его бред... Информация о Кристофере Фриче лежала под шифровкой. Оперативная группа сообщала, что объект официально поселился в гостинице "Москва", где снял апартаменты, но появился там всего один раз- позавчера поздно вечером, после чего отправился на такси на улицу Рокотова и вошел в квартиру гражданки Жуго. Разговор был очень коротким и велся на русском языке. Секретчица фирмы "Валькирия" пожаловалась, что она очень соскучилась по Кристоферу и весь вечер ждала его с нетерпением. Он же сказал, что хочет выпить стакан "Валькирии". В квартире двадцать три минуты было тихо, после чего опять послышалось характерное дыхание, стоны и даже всхлипы. Эта парочка успокоилась лишь вчера утром, и целый день из квартиры никто не выходил. Полковник тихо изумился: похоже, этот иностранец сидел на голодном пайке в своей Канаде и только в России дорвался до бесплатного. Испытывая странное, полузабытое волнение, Арчеладзе весело откинул эту информацию в сторону и увидел справку дежурного помощника. Тот изложил на бумаге фабулу убийства старика Молодцова, полученную в милиции. Старик возвращался поздно к себе домой. В подъезде, где не горит лампочка, был схвачен неизвестным - есть следы борьбы на полу, изогнут и полураспущен нескладной зонт. Убийца прижал его к первой ступени лестницы, ведущей в подвал, и нанес ножевое ранение в горло, от которого гражданин Молодцов скончался. Официальная версия милиции - убийство с целью ограбления: с пострадавшего снят плащ, пиджак и шляпа. Кроме того, карманы брюк вывернуты, а на темной лестнице найдена пятидесятитысячная купюра. Это были его, Арчеладзе, деньги... Он сразу же не поверил этой версии. Грабить плохо одетого старика может только безумный подросток или полный идиот. Но ни тот ни другой не станет убивать несчастного, слабосильного человека, тем более резать с такой холодной жестокостью. Скорее, ударят по голове, а то и просто прижмут к стене. Маньяки же редко грабят жертву. Вывернутые карманы нужны были для милиции. Для нее же было перерезано горло: такой способ убийства указывал на убийцу-мусульманина. И полковник не сомневался, что какой-нибудь задержанный бродяга из азиатских республик признается в этом преступлении. Следовало немедленно взять это дело к своему производству. Но договариваться с прокуратурой о передаче дела мог лишь непосредственный начальник Арчеладзе. Придется идти к Комиссару... И это совсем не плохо! Интересно взглянуть на него после информации, добытой Нигреем. Подобные встречи и переговоры с иностранцами для него в порядке вещей или событие? Он тут же поднял трубку прямого телефона: - Товарищ генерал, мне нужно пять минут для разговора.
– Заходите, Эдуард Никанорович,- любезно ответил Комиссар. Арчеладзе довольно потер подбородок и ощутил под пальцами приятный, легкий шорох растущего волоса. И тут же включил селектор.
– Парапсихолог не объявлялся?
– спросил он секретаря.
– Никак нет, товарищ полковник!
– Передай мое распоряжение опергруппе: немедленно установить местожительство, номер телефона и доложить мне,- приказал он. Шагая по лестницам и переходам в крыло здания, где помещался Комиссар, Арчеладзе прикидывал, как разговорить его и пощупать психологическое состояние. Он никогда не видел его истинного лица. Всякий раз генерал при встрече натягивал маску и обращался "господин полковник"... И в этот раз он предложил Арчеладзе сесть и изложить суть дела.
– Мне нужно забрать из милиции дело по убийству некоего Молодцова,- сказал полковник.- Требуется ваше согласование с Прокуратурой.
– Хорошо,- мгновенно согласился Комиссар и поставил себе в календарь какой-то значок.- Я не спрашиваю, господин полковник, зачем это вам нужно... Такие лишние хлопоты... Надо так надо.
– Спасибо,- проронил Арчеладзе. Комиссар поднял глаза и вгляделся в его лицо.
– Что это с вами? Как вы себя чувствуете?
– Нормально, товарищ генерал,- ответил полковник, а про себя усмехнулся: надо же, и этот заметил!
– Собираюсь сняться в рекламном ролике. Буду рекламировать бритву "Жилет". Шеф понятливо усмехнулся, дескать, юмор принимается, В тут же спросил: - Скажите, а как вы относитесь к происходящим событиям?
– Пока отношения не выработал,- очень официально сказал Арчеладзе.Наблюдаю процесс.
– А как же расценить ваши вчерашние действия, господин полковник? Арчеладзе вдруг подумал: а не Комиссар ли позаботился, чтобы охраняли его дом? Причем умышленно подобрал группу бойцов ОМОНа из Северной Осетии, уже поднаторевших в кавказских междоусобных конфликтах, наглых и бесцеремонных, способных спровоцировать совершенные полковником действия. Зачем-то ему нужно, чтобы Арчеладзе проявился как сторонник Верховного Совета, как противник государственного переворота... Доставить такого удовольствия полковник никак не мог, и шеф напрасно ждал какой-то нестандартной реакции.
– Какие действия вы имеете в виду, товарищ генерал?
– Противоправные, господин полковник,- пояснил Комиссар.- И унижающие честь и достоинство офицера милиции.
– Это называется тренаж спецподразделения на пленэре,- со скрытой издевкой произнес Арчеладзе.- На что было получено разрешение от "папы".
– А он давал вам разрешение без всякого медицинского освидетельствования закапывать человека?- неожиданно спросил Комиссар.- Именно закапывать, а не хоронить? Даже в целях конспирации? Насколько мне известно - не давал. Это что? Самоуправство или преступление? Он опять припомнил ему Птицелова! Причем на сей раз с жесткой решительностью. И это уже не случайно. Неужели Нигрей как-то засветился и этот накат - ответный? "Папа" не давал "добро", да и спрашивать-то было некогда, однако прекрасно знал ситуацию из последующего детального доклада Арчеладзе. И ничего не сказал, поверил на слово, как делал всегда.
– Извините, господин полковник, я обязан сделать эксгумацию трупа и произвести медицинские исследования,- заявил шеф.- И не потому, что не доверяю вам. Этот факт станет безусловно известен спецпрокуратуре, и что я им покажу? Отчего умер человек по прозвищу "Птицелов"? Пожалуйста, занимайтесь своим делом. Меня не интересуют его секреты. Но когда речь идет о человеческой жизни - я обязан вмешаться по долгу службы. Он врал, обеспечивал себе прикрытие. И можно было представить, какой акт судмедэкспертизы окажется в его руках! На трупе, пролежавшем в земле пять месяцев, найдутся следы насилия - ссадины, кровоподтеки, ушибы и переломы костей. И яд найдется. Ведь его можно впихнуть в рот пострадавшего... Комиссар явно шел на абордаж. Возможно, знал, что "папа" очень занят в связи с государственным переворотом, и пользовался случаем беззащитности Арчеладзе.
– Да, пожалуйста, товарищ генерал,- спокойно ответил полковник.- Желаю удачи. И, не спросив разрешения идти даже для субординации, ушел, оставив двери открытыми. В другой раз он бы уже полыхал от гнева, но сейчас ощущал полное спокойствие, и только мысль работала стремительно и с каким-то азартным, злым задором. Комиссар хорошо изучил его и знал, что взбешенный, заведенный Арчеладзе не способен правильно оценивать ситуацию и будет делать глупости. Возможно, рассчитывал, что, придя в себя, испугается того самого предполагаемого акта судмедэкспертизы и побежит к Комиссару искать контакт А контакт возможен будет лишь при условии хотя бы частичного подчинения для начала. Увяз коготок- всей птичке пропасть...
– Разыщи Кутасова,- на ходу приказал секретарю Арчеладзе.- И срочно ко мне! На улице моросил мелкий дождь, окна "плакали", а полковник в своем кабинете вдруг начал испытывать ощущение праздника. Он принес из комнаты отдыха бутылку вина, бокал и сел за рабочий стол. С удовольствием выпил, но не для того, чтобы выгонять стронций из организма: сегодня он забыл о белесой пыли, исторгаемой из тела. Сегодня росли волосы и пробивалась борода... Подвижный, лупоглазый Кутасов был человеком жизнерадостным и, видя начальство, отчего-то всегда улыбался - слегка ехидно и добро.
– По вашему приказанию!..- играя солдафона, козырнул он, появившись на пороге.
– Садись, Сергей Александрович!
– предложил Арчеладзе.- Насколько знаю, ты не пьешь?
– Только на Новый год, Эдуард Никанорович!
– засмеялся Кутасов, а сам ждал какого-нибудь слова о вчерашней своей работе.
– И хорошо,- одобрил полковник.- Тебя не смутит, если я буду потягивать винцо?
– Ради Бога!
– Мне понравилось, как ты вчера сработал. Кутасов просиял - рот был до ушей.
– Ничего мы их! Пока они тыры-пыры-пассатижи, мы их хоп! За Кольцевой выпустил на травку. "Спасибо, на-чалнык!" - кричат. Думали, расстреливать везут, как у них.
– Ты им одежду отдал?
– Рубахи оставил. И наручники. У них же в Осетии еще тепло.
– Логично. А наручники-то снял?
– Нет. А зачем? Дорога ровная, спотыкаться не будут. Чего доброго, разбредутся еще. Поставил лицом в сторону Кавказа и скомандовал.
– Ты до службы у нас кем был?
– спросил Арчеладзе, восхищаясь непосредственностью командира группы захвата.
– Я-то? О!.. Сначала каскадером на "Мосфильме", потом постановщиком трюков недолго... Ну а потом в группу "Альфа".
– Так вот, Сергей Александрович...- полковник отпил вина.- Тебе надо поставить два трюка. Первый- кадровый, второй - каскадерский.
– Любопытно, товарищ полковник!
– Опять рот до ушей.
– С сегодняшнего дня твоя группа полностью освобождается от всяких посторонних нагрузок. Будешь тренироваться ежедневно. План занятий представишь мне.
– Об этом и мечтать не смел... А тренироваться опять на полигоне?
– Будет и пленэр, погоди,- остановил полковник.- Нужно увеличить группу до пятнадцати человек. Подыщи кадры. Порыскай в "Альфе", в "Вымпеле", в общем, собери звезд из всех созвездий. На кого пальцем покажешь- тот и твой.
– Эдуард Никанорович! Что я слышу?.. Эх, не дожидаясь бы Нового года, сейчас махнуть...
– Я тебе махну!
– Шутка, товарищ полковник!
– Сегодня ночью у тебя будет пленэр,- заявил Арчеладзе.- Меня интересует российско-шведская фирма "Валькирия". Располагается она в помещении бывшего Института кладоискателей. Прямо сейчас начинай изучать обстановку, вышли разведку. В три часа ночи войдешь в здание фирмы, откроешь все столы, сейфы и отснимешь все бумаги. Все до единой! В том числе и финансовые. Получи необходимую аппаратуру... Версией для следственных органов потом должны стать факты, свидетельствующие о налете конкурентной организации, плюс к этому имитация легкого ограбления. Пусть твои ребята поиграют уголовничков: наколки, сленг, мат и все прочее. Вы - наемники, жлобы, наподобие вчерашнего ОМОНа. Часть компьютеров разбить, изъять все дискеты, память, где заложены номера телефонов, имена, адреса, все фотоматериалы. Окурки внести с улицы, резину автомобилей уничтожить по окончании операции, а также обувь. Работать в перчатках, оружие самого разного производства, желательно китайского и западноевропейского сороковых годов. Охрану и обслуживающий персонал, что будет на месте, не изолировать, держать в помещениях, которые обыскиваются. Действовать профессионально, но профессионализма не выказывать, друг друга называть по кличкам. Перед окончанием операции обрезать телефонную связь, вывести из строя радиотелефоны. При отходе в трех километрах от фирмы рассыпать на дороге "ежей", за ними в кювете должна лежать разбитая машина с проколотыми колесами. В машине - кровь, какое-нибудь оружие, бумаги фирмы "Валькирия", зэковская наборная авторучка, окурки, собранные на улице. Проработай легенду этой машины, желательно из угона... Все ясно, Сергей Александрович?
– Так точно, товарищ полковник.- Кутасов больше не улыбался, рот стал маленьким, аккуратным, детским.
– За операцию отвечаешь лично. И только передо мной. В ее суть никого не посвящать, даже моих помощников.
– Спасибо, Эдуард Никанорович.
– За что, Сережа?
– За возможность почувствовать себя профессионалом...
– Если так - на здоровье! И - вперед на мины! Он не мог произвести взрыва, когда встречался с Зямщицем. Но погром в "Валькирии" уж точно всполошит всех, кто связан с фирмой. Комиссар, возможно, поймет, чьих рук дело,- на это и рассчитано. Любопытно будет взглянуть, как поведет себя Кристофер Фрич. Побежит к Комиссару просить охраны и защиты от "конкурентов" или не побежит? В кабинет вошел помощник по кадровым вопросам, рыжеусый, пожилой человек, имеющий право входить без доклада и садиться без приглашения.
– Эдуард Никанорович, сотрудники в некоторой растерянности. Обсуждают указ президента, толки разные... Что прикажете?
– Нас не должна интересовать политика,- сказал полковник.- Мы служим Отечеству.
– Так-то оно так... Объяснить бы ситуацию.
– Пройди по группам и объясни. Золото необходимо России. А кто ею правит, какой временщик на троне- не имеет значения. Пусть все занимаются своим делом.
– Вас понял, товарищ полковник,- козырнул кадровик, единственный, кто носил форму во всем отделе. Арчеладзе подошел к окну- дождь перестал, и над крышами домов плыли рваные холодные тучи, на фоне которых мельтешила несомая ветром листва. Ему вдруг захотелось полного одиночества, тишины, и с подступающей осенней грустью он подумал, что скоро выпадет снег и до самой весны теперь не увидеть травы, не походить по мягкой, талой земле, не услышать запаха листвы, хвои, грибов... Решение созрело спонтанно, резко и необратимо, словно шапкой оземь ударил. Полковник вызвал Воробьева. Едва борода его просунулась в двери, как хитрый выпуклый глаз завертелся, изучая настроение начальника, чтобы в соответствии с ним избрать манеру общения. Взгляд его остановился на бутылке вина. Опыт подсказал ему начать с доклада, поскольку вино на столе шефа могло означать и утоление радости, и утоление горя.
– С Зямщицем-младшим происходят странные вещи. Он считает, что значок фашистской партии рассосался из его кишечника и попал в кровь. Ему кажется, что он теперь - воплощение символа НСДАП, живая свастика. Врач Масайтис ничего сделать не может, гипноз бессилен.
– Ну и прекрасно,- проговорил полковник, глядя в окно и потирая бархатистый подбородок.
– Теперь относительно наших внутренних дел, Никано-рыч,- расслабился Воробьев.- Группа экспертов надежная, к утечке информации не причастна. Стучит только машинистка. Причем с охотой берется перепечатывать бумаги не только аналитической группы...
– Как ее зовут?
– спросил полковник.
– Редкое имя- Капитолина...- Воробьев ухмыльнулся: - Но какая талия, какая редкая грудь - ёкарный ба-бай!..
– Сейчас в наличии у тебя есть человек, который обеспечивал встречу с Птицеловом?
– перебил восхищения Арчеладзе. Воробьев прищурил глаз, покусал внутреннюю часть губы.
– Есть, товарищ полковник...
– Освободи его от всех поручений и немедленно отправь на Ваганьковское кладбище,- распорядился полковник.- Пусть присмотрит за могилой Сергея Ивановича Зайцева.
– Что такое, Никанорыч?
– встревожился тот.
– Пока ничего... Если будут эксгумировать труп, пусть отснимет весь процесс, в деталях и лицах,- Арчеладзе присел на угол стола.- Меня интересуют судмедэксперты, их фамилии. Кто конкретно производил вскрытие, кто делал химические анализы, где и в присутствии кого. Пусть проследит, куда потом поместят труп... Твой человек должен быть хладнокровным и не брезгливым. Дело в том, что тело Птицелова должно после экспертизы находиться у нас, в нашем распоряжении. Определись с моргом, где можно его спрятать на время. Воробьев подергал бороду, вздохнул и вдруг схватился за щеку: - Придется мне самому... Тут еще зуб разнылся. Надо нерв удалять.
– Нет, Владимир Васильевич, поручи это дело подчиненному,- воспротивился полковник.- Ты мне нужен для другого дела.
– А что еще, Никанорыч?- с тоской спросил Воробьев.
– В лес поедем, за опятами. Выезд- в семнадцать часов.
– За опятами?
– не поверил тот, забыв о зубе,- прикидывался...
– Ага... С ночевкой. Помнишь, были в охотничьем домике?
– Да как же, Никанорыч!
– Нигрея возьмем с собой.
– Обязательно!
– разгорячился и взвеселился Воробьев.- А то ходит какой-то ватный, вялый...
– И Капитолину,- добавил полковник. Воробьев вытаращил глаза: - Кого?..
– Капитолину, машинистку из аналитической группы,- пояснил Арчеладзе.- Ту, которая стучит. Пусть тоже отдохнет от трудов праведных.