Они привезли Андрея в перевязочную и вышли, закрыв за собой двери. Было тихо, если не считать шума улицы за окном, — не позвякивал инструмент, не слышался голос Галины, ставший уже неотъемлемой частью утренних ощущений.

Комната оказалась пуста, видимо, Галина вышла, Андрей привстал и впервые оглядел перевязочную целиком. Ничего необычного в ней не было — автоклав у стены, чуть правее кушетка, уже знакомый ящик с буквой «А» на дверце, письменный стол, тумбочка, длинный металлический стол с инструментами. Все, как и представлялось, но тетрадка на письменном столе, раскрытая почти в самом конце, привлекла внимание Андрея сильнее всего.

На страницах в клеточку были наклеены котята. Самые разные — рисунки, стикерсы, вырезки из журналов, календариков и открыток. Андрей протянул руку, стараясь дотянуться до тетрадки, но не хватало совсем немного — сантиметров пятнадцать, а встать на перевязанные ноги он побоялся.

Пришлось лечь снова. Тут же представилось, как огромная Галина сидит ночью за этим столом при свете настольной лампы и вырезает котят из журналов. Казалось бы, смешно, но Андрей испугался. Дверь распахнулась, и он вздрогнул, будто его застали за подбором шифра к секретному сейфу.

Вошла Галина и улыбнулась с порога.

— Ты, пожалуйста, извини. — Она обратилась к нему обыденным свойским голосом, как обращаются к родственнику или давно знакомому человеку, и заперла дверь на замок. — К нам привезли нового больного, доктор давал необходимые указания.

— Ничего страшного, — в ответ улыбнулся Андрей. — Я не долго лежу.

Она обошла каталку, подозрительно оглянувшись на Андрея, закрыла тетрадь и убрала ее в стол. Андрей сделал вид, что ничего не заметил.

— Ой… — Галина увидела мокрое пятно между его ног.

— Это случилось во сне, — краснея, объяснил он.

— Ничего страшного… — Ее щеки тоже тронул румянец. — Это же физиологическая реакция. Сейчас я у санитарки сменную рубашку возьму.

Она открыла замок и с неожиданным для своей комплекции проворством выскользнула в коридор. Андрей закрыл глаза, чтобы не пялиться попусту в потолок.

«Ничего страшного, — подумал он. — Она ведь медицинский работник. Все нормально».

Вскоре Галина вернулась с чистой рубашкой в руках и тщательно заперла дверь.

— Ну вот, — улыбнулась она. — Давай я тебя переодену.

— Я уже, наверное, сам смогу.

— Хорошо, Андрюшенька. Давай, а я помогу, если что.

Андрей привстал, вытянул из-под себя рубашку и, сняв ее через голову, бросил на пол. Галина собралась протянуть другую, но передумала и отложила на кушетку.

— Одеваться пока не надо, мы же сейчас будем ребра лечить, — объяснила она. — Ложись. Ты что, стесняешься?

— Нет. — Андрей прекрасно понимал, что стесняться было бы глупо.

Он лег на спину, глядя в надоевшую за три дня белизну потолка.

— Повязку с груди тоже надо будет снять. — Галина звякнула инструментом. — Выдохни.

Андрей задержал дыхание.

— Вот так… — приговаривала Галина. — Когда я сниму бандаж, вдыхай осторожно.

Она аккуратно надрезала тугую повязку и отложила ножницы.

— Не больно?

— Терпимо, — продышался Андрей.

Галина отодвинула тумбочку, достала прибор и включила его. Ее ловкие руки принялись укреплять на груди Андрея выводы оптического волокна.

— Еще здесь…

Руки оказались мягкими. Галина касалась кожи едва ощутимо, но от каждого прикосновения мурашки пробегали по всему телу.

— Тебе что, холодно? — спросила она.

— Да, — соврал Андрей. — Ты не могла бы накрыть мне бедра?

Галина укрепила последний отвод и накрыла Андрея чистой рубашкой, скрыв тело от колен до пояса.

— Так нормально?

— Да, — кивнул он.

От вонзившихся в кожу лазерных лучей разлилось живительное тепло, тело впитало его, как пересохшая земля воду. Сердце сбилось с привычного ритма и начало колотиться все сильнее и сильнее, разгоняя кровь в жилах. Все мышцы разом наполнились удивительной силой — упругой и крепкой, под кожей нарастал зуд, но не тягостный, а скорее приятный.

Галина приложила палец к пульсирующей артерии на шее Андрея.

— Убавить мощность? — спросила она.

— Не надо… — прошептал Андрей, ощущая, как кожа лица наливается жаром. — У меня крепкое сердце.

Тело задрожало едва заметно, затем сильнее, пришлось стиснуть зубы, чтобы они не стучали. Но полностью скрыть тремор не удалось все равно — дрожали кончики пальцев на ногах и руках, дрожали губы и ресницы. Кровь волнами гуляла внутри его, будто текла не по жилам, а переливалась в полупустом бурдюке. Она бросалась то в голову, то в живот, щекоча его, словно птичьим перышком.