Он не то, чтобы замешкался с ответом, но она успела понять, как требовательно прозвучал ее вопрос. И формулировку оценила — уже только когда она прозвучала вслух. Хранить верность? Да, черт побери, она хочет, чтобы он хранил ей верность!

— Люба… — он вздохнул куда-то ей в висок. — Даже если бы мне захотелось вдруг гульнуть налево… у меня просто не было для этого никаких возможностей.

— То есть, тебя удерживало только отсутствие возможностей найти приключения на стороне?!

— Любка… — он простонал ей так же в висок. — Ты хочешь слишком много от мужчины спустя пять минут после оргазма. Я плохо соображаю. И не так выразился. Я и не хотел ничего. И никого. Кроме тебя.

Его слова ей польстили, еще как! Но она не собиралась так легко это показывать.

— Да? — включила надменность на полную катушку. — Что-то не похоже. Я думала, мужчина после трех месяцев воздержания будет более… нетерпелив!

— Ты хочешь сказать, что тебе не понравилось?

— Я… — да как ответить-то, чтобы сохранить преимущество в разговоре?!

— Любава, открою тебе пару страшных мужских секретов…

— А ну-ка? Удиви меня!

— Во-первых, иногда мужчинам хочется именно этого.

— Чего? Пива, пиццы и футбола?

— Нежности. Вместо того, чтобы наброситься на девушку аки тигр на беззащитную жертву и терзать грубым животным сексом. Иногда хочется просто… вот так. Как было у нас сначала. Я не притворялся. Мне действительно хотелось именно так. Не знаю, почему — я не психоаналитик. Но хотелось именно этого — прикосновений, ласки, нежности. Я думал, тебе понравилось…

— Очень! — тут она уже забыла о тактических преимуществах в разговоре.

— Вот и мне показалось… что тебе понравилось. Ты… у тебя в этот раз так ярко и бурно получилось…

Она засопела ему в шею.

— Чего это мы там делаем? Снова стесняемся?

— Немножко.

— Не надо, Любава. Мне очень важно видеть… слышать… чувствовать это. Когда тебе хорошо. Пожалуйста, не сдерживайся, когда тебе хорошо.

— Да у меня и не получается… сдерживаться.

— Ну и здорово.

— Давай лучше про второй мужской секрет, — она решает, что лучше все-таки сменить тему.

— А… Ну, собственно, три месяца без секса — это вообще ни о чем. От этого не умирают. И даже легкого недомогания не чувствуют. Тем более если есть чем заняться. А мне было чем.

— А я думала, тебе меня не хватало…

— Не хватало. Но это разные вещи, ты же понимаешь?

— Понимаю, — пожалуй, хватит откровений на сегодня. — Расскажи мне, чем ты там занимался? А то по скайпу ты был очень лаконичен. А мне интересно.

— Да я же в ресторане рассказывал…

— Совсем чуть-чуть!

— Слушай, давай, я как-нибудь потом расскажу… попозже… в другой раз, а?

И она понимает. Мгновенно, непонятно, как именно, но понимает, что стоит за его нежеланием рассказывать. Негромко и почему-то тяжело сглотнув:

— Оно открылось, да?

Она уже знает ответ, но он все равно звучит, точно так же негромко:

— Да.

Она сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. Все это несправедливо. И ему больно! А она не знает, что сказать или сделать.

— Знаешь, — Ник неожиданно продолжает. — У них другой цвет кожи. У них совершенно дикие на наш взгляд обычаи. Взять хотя бы обрезание у девочек… Хотя тебе лучше об этом не знать. У них чудовищные условия жизни — у многих. Но они от этого не перестают быть людьми. И детьми.

— Ник…

— Мне Хабаров говорил… Это инфекционист наш, кажется, я тебе про него рассказывал, да?

— Да.

— Так он мне говорил, что Африка из тебя сделает либо циника, либо настоящего врача. Циником не хочу, а до настоящего врача я еще не дорос, видимо. Не для меня там.

— А… куда ты теперь?

— В отделении останусь, у Владимира Алексеевича есть для меня ставка. И я рад, знаешь.