Неужели царица обманула ее? Как жалела она о том, что не разрешила прочесть письмо! Она никак не думала сначала, что письмо могло быть предназначено для нее самой, и впала в ошибку. Но теперь ей пришла мысль, что царица легко могла выдумать, что получила письмо от Зороастра, или, пожалуй, даже сама нацарапать несколько слов на кусочке пергамента. Негуште страстно захотелось завладеть маленьким свитком и собственными глазами увериться в правде. Ей вряд ли бы удалось решить по почерку, писал его Зороастр или кто другой, но она была убеждена, что признает по какому-нибудь слову, какому-нибудь обороту речи, чье это письмо. Она чуть было не встала, чтоб сейчас же пойти к царице, обличить ее во лжи и потребовать, чтоб она показала письмо. Но гордость ее возмутилась. Ни на одну минуту не должна была она обнаружить перед Атоссой своего оскорбления или хотя бы своей любви к Зороастру…

Но тут же опять перед ней ясно обрисовалась возможность измены Зороастра. Он знал Атоссу и, может быть, любил ее в давно минувшие дни, и теперь старая любовь воскресла в его сердце и умертвила новую, а, между тем, он так искренно клялся Негуште в прозрачную лунную ночь в Экбатане! И, все-таки, он написал не ей, а этой женщине! Неужели это правда? Или это жестокая ложь Атоссы? Под вихрем сомнений и яростного гнева у нее снова брызнули из глаз слезы; она опять Спрятала лицо в бледно-желтые подушки, и прекрасное тело ее затрепетало от судорожных рыданий.

Вдруг она услыхала, что кто-то вошел в маленькую залу и остановился возле нее. Сначала она не решилась поднять головы; она чувствовала себя совершенно ослабевшей и изнеможенной от гнева и огорчения, а, между тем, это была твердая, уверенная поступь мужчины. Шаги замолкли и неизвестный пришелец все еще не двигался с места; она собралась с духом и взглянула на него. Это был сам царь. Как она не догадалась, что никакой другой мужчина не дерзнул бы проникнуть в часть сада, предоставленную придворным женщинам!

Дарий стоял спокойно и смотрел на нее с выражением недоумения и любопытства, казавшимся почти забавным на его строгом смуглом лице. Негушта смутилась и вскочила на ноги с легкою грацией испуганной лани. Она была ленива по природе, но быстра, как молния, когда ею двигал страх или возбуждение.

— Неужели ты чувствуешь себя такою несчастной в моем дворце? — ласково спросил ее Дарий. — О чем ты плачешь? Кто тебя обидел?

Негушта отвернулась и смахнула с глаз слезы; щеки ее ярко пылали.

— Я не плачу… никто… не обидел меня, — ответила она голосом, прерывающимся скорее от замешательства и тревоги, чем от горя, которое она почти забыла, очутившись так неожиданно лицом к лицу с царем.

Дарий улыбнулся, и чуть было не рассмеялся, поглаживая свою густую бороду широкою загорелою рукой.

— Царевна, — сказал он, — сядь. Я хочу сказать тебе несколько слов о чрезвычайном безрассудстве тех, кто говорит… — он запнулся, — кто говорит не полную правду.

Его слова дышали таким чистосердечием и прямотой, что Негушта почти улыбалась сквозь полуосушенные слезы, усаживаясь на подушку у ног даря. Сам он поместился на широкой мраморной скамье, и, стараясь придать лицу серьезное выражение, начал свою речь:

— Я считаю несомненным, что когда человек говорит неправду, то он ожидает, что ему поверят. Итак, при этом должен быть какой-нибудь предмет или обстоятельство, которые могли бы придать его лжи некоторую достоверность. Я видел слезы на твоих глазах, а ты объявила мне, что не плачешь. Очевидно, что ты сказала неправду. Не так ли?

Негушта не могла удержаться от улыбки, взглянув на царя и увидев, каким мягким светом блестели его глаза. Она поняла, что он старается развлечь ее, чтобы дать ей время прийти в себя, и, несмотря на высказанное им так недавно намерение сделать ее своею женой, она чувствовала себя с ним в полной безопасности.

— Царь живет вовеки, — ответила она принятою при дворе фразой для выражения согласия.

— Очень вероятно, — серьезно возразил Дарий. — Это говорится таким несметным множеством людей, что если б это не было правдой, то мне пришлось бы обвинить во лжи все человечество.

Дарий рассмеялся. Негушта тоже засмеялась, хотя вряд ли сумела бы объяснить, почему. Блестящая, живая веселость царя была заразительна. Прежде чем ответить ему, царевна наклонилась и просунула ногу в маленькую сандалию, все еще лежавшую возле нее.

То, что я сказала, было верно в одном смысле и неверно в другом, — начала она. — Я горько плакала, но подавила слезы, услыхав, что царь вошел в беседку и стоит около меня. Таким образом, царь видел только мои слезы, но не видел меня плачущей. Что касается цели, быть может, я хотела выиграть время, чтоб успеть вытереть глаза.