— Понимаете, господин э-э…

— Лаврангас.

— Очень приятно, я Каролос Миривилис. Так вот вам не приходило в голову, господин Лаврангас, что нормальные люди не гоняются за вооруженными бандитами?

— Кто вам сказал, что я нормальный?

— Может, и у вас есть оружие?

Григориас распахнул куртку и демонстративно похлопал себя по карманам:

— Оружия у меня нет.

— Тогда, может, вы знали убийцу?

— А, может, пора вам заняться делом? Вызывать нормальных полицейских, опросить, наконец, всех свидетелей?

Миривилис расплылся в довольной улыбке:

— Необходимости в этом нет. Во-первых, никакого убийства не было, а была стрельба, к которой вы, по-моему, имеете непосредственное отношение, а во-вторых…

— Что значит, убийства не было?!

— А то и значит, что ваш убитый жив, увезен скорой помощью в госпиталь, где надеемся, скоро придет в себя и расскажет, кто и зачем в него стрелял.

Григориас не поверил:

— Где он, в каком госпитале?! — он же сам видел дырку в куртке напротив сердца, видел простреленную шляпу — контрольный выстрел, видел кровь. Мелькнула мысль, что Татарин все это подстроил. Узнал, что за ним будут следить и устроил инсценировку: пара капсул с кровью под курткой, как в кино. А теперь он сбежит из больницы, если уже не сбежал, и его снова придется искать по всему миру…

— А вам-то зачем? — снова осклабился Миривилис. — Вы же его не знали. Или все-таки знали?

— Прикажите им выйти, — попросил Григориас, кивая на полисменов, и когда они вышли, положил перед Миривилисом свое интерполовское удостоверение. — Мне нужно знать в какой он больнице. А еще мне нужна машина.

Миривилис совсем перестал улыбаться:

— Действительно Интерпол? И тот раненый тоже из ваших?

— А можно машину и побыстрее?

Под вой сирены Григориас соображал, стоит ли светиться в больнице, и решил, что стоит — вызвать себе замену он все равно не успеет. А без присмотра Татарин уйдет, если уже не ушел. Потому в больнице он уже без стеснения размахивал корочкой и значком:

— Раненый из аэропорта?

Ему показали врача, а тот опять удивил:

— В пятой палате прямо по коридору. Сейчас у него священник.

— То есть, надежды нет?

— Нет, у него прострелена печень. Пара часов, а может, десять минут и все. Мы сделали все что смогли.

Священник уже закончил и, что-то бормоча себе под нос, с порога перекрестил Татарина.

— Отче, — окликнул священника Григориас, — он исповедался? Он сказал, на кого он работал?

— Он сказал, что грешил, — глядя сквозь Григориаса и его значок, заявил тот, — и я отпустил его грех.

Григориас с включенным диктофоном вломился в палату. Татарин бледнее, чем простыня силился улыбнуться.

— Бандерас, — сказал он тихо, но внятно. Но все равно Григориас не понял:

— Кто?

— Бандерас.

— Бандерас в тебя стрелял?

Татарин ему не ответил. Зеленая линия на кардиографе с писком выпрямилась. Прибежала бригада, для порядку Татарину сделали все положенные реанимационные процедуры, но безуспешно.

Григориасу позволили осмотреть одежду убитого. Стало понятно, почему он не умер на месте. В куртке и в шляпе была кевларовая примерно восьмимиллиметровой толщины подкладка — Татарин, по сути, носил очень приличный бронежилет и бронешлем. Потому ни выстрел в сердце, ни контрольный в голову его не убили. Только третья совершенно необязательная пуля снизу по касательной прошила печень.

Громоздкий «Боинг» бросало, как щепку. Из-за грозы и низкой облачности диспетчеры аэропорта Кеннеди навели его на посадочную полосу только с четвертого захода. Каждый круг усиливал в салоне панику. И казалось, этому не будет конца.

Он сидел в хвосте, и случись что, у него было больше шансов выжить, нежели у других пассажиров. За иллюминатором сверкали молнии, машину подбрасывало. Впереди молились на английском и ругались на итальянском.

И вдруг «Боинг» коснулся мокрой бетонки и тяжело побежал к зданию аэровокзала мимо шеренги таких же высоких, с округлыми носами близнецов-«Боингов», почти касающихся земли широкими брюхами «Геркулесов», одинокого российского «Ила». Пассажиры не сговариваясь, зааплодировали, еще, впрочем, не слишком веря, что все так вдруг закончилось.

Предъявив паспорт гражданина Греции и безукоризненно заполненную таможенную декларацию, высокий энергичный брюнет прошел пограничный и таможенный контроль, вышел в зал прилета, и в ближайшем автомату и набрал придуманный тут же номер. Он проверялся. Не было стопроцентной гарантии, что ФБР не вычислит его среди прибывших пассажиров.

Он вошел в идеально чистый туалет. Свободными оказались все кабинки. Он занял одну из них. Прислушался. Дверь в зал не открывалась, что говорило либо об отсутствии наблюдения за ним, либо о высоком профессионализме фэбээровцев. Он расстегнул коричневую дорожную сумку — единственный бывший при нем багаж — и извлек тщательно упакованный пакет. На свет появились серый плащ, рыжий парик и усы. Короткая кожаная куртка перекочевала в сумку.

Спустив воду, он вышел из кабинки, вымыл руки, придирчиво разглядывая себя в зеркало, чуть поправил на верхней губой полоску усов. Теперь он выглядел совсем иначе, чем несколько минут назад. Беззаботно покачивая сумкой, покинул туалет и вышел из здания аэропорта на площадь. Здесь взял такси. Доехав до Брайтон-Бич, отпустил машину и несколько кварталов прошел пешком. «Хвоста» не было. Он опять нанял таксиста.