Это может быть причудливый образ и только, - пустая галантная фраза; встреть мы ее у Геррика [5] или Декера [6] , у кого-нибудь из второстепенных елизаветинцев, мы имели бы полное право именно так к ней относиться и с легким сердцем оставили бы ее без внимания. Можно, конечно, увидеть в этом пассаже некую "историческую реалию", но - защита, предлагаемая втайне, выглядит несколько странно. Как бы то ни было, я не оспариваю мнение тех, кто склоняется к любому из этих двух толкований, каждое из которых куда как наглядно - и тем менее кажется мне удовлетворительным.

Мы, хотим того или нет, должны считаться с целым рядом взаимосвязанных вещей; идя по пути, предлагаемом "визионерской интерпретацией", надо посмотреть, не прольет ли она свет на события и проблемы иного рода, взвесить все шансы за и против нее. Примем во внимание климат, бесконечно чувствительный характер нашего жонглера и склад умов тех, кто ценил его мастерство. Задумаемся, чем стала поэзия меньше чем через век под пером Гвиницелли, или "il nostro Guido" [7] , когда создавались стихи вроде той баллаты, что кончается: "Vedrai la sua virtu nel ciel salita" [8] и вспомним все настроения Дантовых стихов. Все это, взятое по отдельности, вряд ли может служить неким специфическим доказательством. Но вспомним историю того времени, Альбигойский поход, провозглашавшийся как поход против секты, в учении которой ощущался привкус манихейской ереси, вспомним, что провансальские песни неотделимы от языческих ритуалов Празднества Майского Дерева. Прованс куда меньше, чем вся остальная Европа, был затронут нашествием с Севера во времена Темного Средневековья; если язычество где и выжило, то именно в Лангедоке, втихомолку. Вот каким духом был проникнут Прованс, чья эллинистичность бросится в глаза каждому, кто сравнит "Греческую антологию" с произведениями трубадуров. Они, так или иначе, утратили имена богов, но сохранили в памяти имена возлюбленных. Такое впечатление, что главными текстами для них были "Эклоги" Вергилия и Овидиий.

Вопрос: Не создал ли этот "узкий круг", эти аристократы эмоций, из смутных воспоминаний об эллинских мистериях свой культ - культ более строгий, или более утонченный, чем культ аскетов, давших обет безбрачия, - культ, очищающий душу изысканностью чувств и дающий над ними власть. Задумаемся над такими местами у Арнаута, как "E quel remir contral lums de la lampa", когда совершенная любовь к красоте и наслаждение ее созерцанием едва ли не замещает собой все бурные переживания, вплоть до того, что становится чисто интеллектуальной функцией [9] .

Мистики вторят друг другу, говоря о связи между интеллектом и душой как связи, сходной с той, что соединяет чувства и разум; за неким порогом мы достигаем областей, где экстаз не смятение или безумие чувств, но пыл, возгорающийся в силу самой природы восприятия. Подобную мысль можно встретить и у Спинозы, когда он утверждает, что "интеллектуальная любовь к чему-то заключается в осознании совершенства этого" и прибавляет: "все создания жаждут такой любви".

Если в Провансе были люди, создавшие свой тайный мистический культ, в основе которого лежал их личный опыт, если служители Любви так же, как служители римской церковной иерархии, удостаивались видений, но при этом их волновала вовсе не "темная ночь души" [10] и прочие ограничения аскетической йоги, то это могло быть причиной скандала и вызвать ревность со стороны ортодоксов-церковников. Если мы увидим, сколь сходно было мышление тех, кто хранил верность Даме, и тех, кто хранил верность Богу, то увидим насколько похожи были музыка светская и церковная. Не на мелодию ли "Аллилуйя" пелись "Альбы"? Многие из трубадуров, - на самом деле, - почти все, кто умел писать и знал ноты, обучились этому в монастырях (Святого Мартина, святого Леонарда и других аббатствах Лиможа). Вряд ли им были незнакомы видения и доктрины ранних Отцов Церкви. Возвышение культа Богоматери, его языческое происхождение, окутывающие его легенды - все это находит для себя выражение в формах, которые слишком легко смыкаются с речами и витиеватыми рассуждениями о Госпоже Нашей Киприде [11] , встречающимися у Арнаута, бросающимися в глаза в "Una figura della donna miae" Гвидо. А завершилось все это дантовским прославлением Беатриче. Здесь мы сталкиваемся с необъяснимым обращением к даме в мужском роде [12] . У Гвидо и Данте произошло окончательное превращение Любви в некое новое, языческое божество, одинаково далекое как от античного Эроса, так и от ангела Талмуда.

Я верю в некие неизменные основы человеческой природы, а значит, верю в возникновение греческого мифа из рассказов людей, переживших очень яркий психический опыт и пытающихся передать его другим так, чтобы оградить себя от гонений. Говоря в категориях эстетики, мифы - это истолкование душевных состояний: вы можете остановиться здесь, можете углубиться дальше. Несомненно, такие мифы постижимы в их обжигающей и сверкающей сути лишь для тех, кто действительно с ними соприкоснулся. Я имею в виду, что знал человека, действительно понявшего Персефону и Деметру, как знал и другого, постигшего историю Дафны, и одного, кто, сказал бы я, повстречался с Артемидой. Для них они были реальностью.

Представим, что наше тело - не более чем механизм. Нам никогда не отрешиться от родства с "братом ослом" [13] ; за ним, однако, таится наше родство со всей пульсирующей жизнью вселенной, с этим вот деревом, с этим живым куском камня,.
– оно не столь явно, хотя, быть может, куда наполненее - и только поэтому мы забываем о нем.

Вокруг нас мир текучих взаимодействий, а под ногами у нас зарождающийся мир живого леса, живых камней. Человек - его чувствующая физическая составляющая - это своего рода механизм, - представим для удобства что-то вроде электроприбора с выключателями, проводами и прочим. С точки зрения химии, человек есть ut credo [14] всего лишь несколько ведер воды, удерживаемых вместе некой сложной связью, символической, как фиговый листочек. Что касается человеческого сознания, то сознание иных, видимо, покоится или, вернее, сцентрировано в том, что греческие психологи называли phantastikon [15] . Мысли таких людей обращаются вокруг них, подобно мыльным пузырям, отражающим различные фрагменты макрокосма. Но есть другие, чье сознание - "зародышевое". Их мысли - внутри них, как мысль дерева – в семени, или в травинке, или в зерне, или в цветке. Такие умы более поэтичны, они влияют на разум вокруг и преображают его, как зерно - землю [16] . Этот последний род разума ближе живому мирозданию; именно здесь берет начало сила греческой красоты, ибо это всегда оказывается истолкованием живого мироздания, проявляясь в символах богов, божественных спутников [17] и ореад [18] .

В эпоху Треченто тосканские поэты сконцентрированы на phantastikon. Если мы обратимся к Провансу, то обнаружим, что он был подготовительной ступенькой к Тоскане, то есть - в провансальской поэзии мы найдем лишь тусклые реликвии иного сознания; пусть кто-то и оплакивал утрату пантеона, но... Строчка за строчкой Арнаут будет повторять стихи Сапфо - однако целое странным образом покажется выхолощенным, если читать переложение сразу после греческого оригинала.

На смену Треченто приходит Гуманизм [19] , и с его продвижением на Север нам являются Чосер и Шекспир, (Jacques-pere). Человек занят человеком, и за этим забывает целое и вечно изменчивое. И вот сперва нас ждет век драмы, а потом век прозы. Во всяком случае, когда мы действительно погружаемся в созерцание текучего, мы сталкиваемся с полом, или чем-то, ему соответствующим, "позитивным и негативным", "Севером и Югом", солнцем и луной - все зависит от того, какие термины, из каких религий или наук призовете вы на замену.

Я хотел бы указать на одну параллель, которую легче всего проиллюстрировать примером из физики: во-первых, это обычная электростатическая машина со стеклянным диском и вращающимися щетками, во-вторых - приемник беспроволочного телеграфа. В первом случае мы генерируем ток, или, если желаете, разводим статичные детали и создаем напряжение между ними. Оно сосредоточено на двух латунных шишечках или "полюсах". Сначала они в контакте, но, сгенерировав напряжение, мы можем немного их развести, и тогда между ними проскочит искра, сила которой пропорциональна расстоянию; если у вас лабораторное оборудование обычных размеров, искра "пробьет" или преодолеет сравнительно серьезную преграду, скажем, толстую книгу в тяжелом переплете. В случае с телеграфом у нас есть еще и заряженная поверхность - она создана таким же точно образом - регистрирующая движения в невидимом эфире.