— Принимать по одной таблетке через четыре — шесть часов. Ты приняла на две больше. И при этом доза уже большая. Думаю, тебе нужно поехать в больницу, убедиться, что все в порядке. На всякий случай.

— Нет.

— Ты их растолкла, разжевала или проглотила целиком? — спрашивает Скарпетта.

Если таблетки растолочь, они растворяются быстрее, и оксикодон соответственно высвобождается и абсорбируется тоже быстрее.

— Проглотила целиком, как обычно. Ужасно болят колени. — Она смотрит на Марино. — Не надо было двигать диван.

— Не хочешь ехать с этими чудесными ребятами, я тебя отвезу, — предлагает Скарпетта, чувствуя на себе взгляд блондина.

— Нет. — Роза упрямо качает головой.

Марино видит, что блондинистый фельдшер пялится на Скарпетту. Раньше он обязательно встал бы между ними. Но не теперь. Самый тревожный вопрос еще не прозвучал: почему Роза принимает оксикодон?

— В больницу я не поеду, — стоит на своем Роза. — Не поеду.

— Что ж, похоже, вы нам не нужны, — говорит медикам Скарпетта. — Но все равно спасибо.

— Я слушал вашу лекцию по детской смертности несколько месяцев назад, — улыбается ей блондин. — В Национальной академии судебной медицины.

На жетоне имя — Т. Теркингтон. Она совсем его не помнит.

— И какого черта ты там делал? — спрашивает Марино. — В НАСМ только копы.

— Работаю следователем в департаменте шерифа округа Бофорт. Они меня туда и послали. Уже заканчиваю.

— Ну не странно ли? — вопрошает Марино. — Если так, то чем ты занимаешься здесь, в Чарльстоне? Любишь кататься на «скорой»?

— На «скорой» я работаю по выходным. Платят больше, и хорошая подготовка к настоящей работе. К тому же у меня здесь девушка. Была. — Последнее обстоятельство Теркингтона, похоже, не слишком огорчает. Он снова смотрит на Скарпетту: — Уверены, что все будет хорошо? Мы тогда поедем.

— Да, спасибо. Я за ней присмотрю.

— Рад был с вами встретиться.

Голубые глаза задерживаются на ней еще на секунду, потом оба фельдшера выходят.

Скарпетта поворачивается к Розе:

— Я все-таки хочу отвезти тебя в больницу, убедиться, что ничего серьезного не случилось.

— Никуда вы меня не повезете. — Роза кивает Марино: — Будь добр, найди мне новую дверь. Или новый замок. Или почини. В общем, прибери за собой.

— Возьми мою машину. — Скарпетта бросает ему ключи. — Домой я и пешком вернусь.

— Мне и к тебе надо зайти.

— Это подождет.

Солнце то выглядывает из-за рваной пелены облаков, то снова прячется за ними, и море вспучивается у берега.

Эшли Дули, родившийся и выросший в Южной Каролине, уже снял ветровку и завязал рукава на большом животе. Он наводит новенькую камеру на свою жену, Мэдлиз, но останавливает съемку, когда из высокой травы на дюне появляется черный с белыми пятнами бассет. Собачонка трусит к Мэдлиз, и длинные уши волочатся по песку. Жмется к ее ногам, скулит.

— Эшли, посмотри! — Мэдлиз опускается на корточки, гладит бассета. — Бедняжка, весь дрожит. Что такое, сладкий мой? Ну-ну, не бойся. Совсем еще маленький.

Собаки ее любят. Тянутся к ней. Ни одна еще ни разу на нее не зарычала. В прошлом году им пришлось усыпить Фрисби — у него обнаружили рак. Мэдлиз не забыла и не простила Эшли за то, что отказался от дорогого лечения.

— Отойди-ка вон туда. — Эшли показывает. — А песика, если хочешь, снимем. Хочу захватить те шикарные дома. Ни фига! Ты только посмотри на этот! Похож на те, что строят в Европе. Ну скажи, кому такая громадина нужна?

— Жаль, что мы не поехали в Европу.

— Говорю тебе: камкордер — просто чудо.

Ей надоело это слушать. Выкинуть тринадцать сотен долларов на камеру он смог себе позволить, а вот потратиться на Фрисби — куда там.

— Посмотри! Сколько балконов! Красная крыша! Представь, каково в таком жить.

«Если бы мы жили в таком, — думает она, — я бы не возражала ни против шикарной камеры, ни против плазменного телевизора, а еще мы смогли бы оплатить счета от ветеринара».

— Не представляю.

Мэдлиз позирует мужу на фоне дюны. Бассет сидит у ее ног и дышит тяжело, с хрипотцой.