Еще четверка бойцов находилась в секрете у проезжей дороги, в восьмистах шагах от этого места.

Застава у Терехова, крошечной станции на железной дороге Бутурлиновка — Таловая, была тыловой. Линия фронта пролегла от нее в двадцати верстах южнее. Примерно столько же оставалось отсюда до Таловой, где стоял штаб дивизии.

Время тянулось медленно, неторопливо вился разговор.

— …Я подбежал: «Дяденька, на! Ты вот сейчас обронил». Что думаешь? Он первым делом плеть поднял, потом уже в седле ко мне обернулся.

— И забрал?

— Взъярился: «Марш отседова!»

— Это потому, что он в тебе иногороднего признал.

— Слушай, — продолжал тощий, со впалыми щеками, совсем еще молодой красноармеец. — «Ты, говорю, кисет доставал, кошелек твой выпал». Он меня плетью — ж-жах! «Будешь указывать, что у меня откуда упало!»

— Эка ты!

— Я бежать. Потом гляжу: кошелек-то старый, а денег в нем полтора рубля.

— Тогда на это погулять было можно.

— Еще бы…

Второй красноармеец, уже лет под сорок, с крупными чертами лица, босой, в рваном крестьянском кафтане, сказал:

— Обиделся, вишь, что перед иногородним растеряхой предстал.

— Да какая там ему была разница!

— Не говори. Я с малых лет по станицам. Батрачили. И батька, и сам я… У них, тебе скажу, если свадьба, то сперва у жениха да невесты по неделе гуртуются, потом по другим дворам идут. И вот послушай: чеп бьют. Кол такой. Кто его последним ударом в землю вколотит, тот и вино на гулянку в этот день всей компании ставит.

— Кто же его будет вколачивать? — изумленно и весело взглянул на напарника молодой красноармеец.

— Будет. И опосля до последнего гроша выложится. Честь! Дружков угостить, стариков, станичного атамана. У них свой — так свой. Зато ты вот, ну я приду, и что ему ни говори — не поверит. Для него коли не казак, так и не человек вовсе. Как отрезано.

— У-у, — глухо донеслось из темноты. Молодой красноармеец вскочил на ноги:

— Голос чей-то?

— Сова, — не отрывая глаз от костра, ответил его напарник.

— В поле роса, а пыль на дороге сухая, теплая. Мыши гулять выходят. Сова — тут как тут.

Молодой красноармеец свернул цыгарку, раскурил ее от головешки.

— Пойду, — он кивнул в ту сторону, откуда донесся глухой звук. — Огонька отнесу ребятам.

— Дуй, — согласился напарник. — Еще помрут, не куривши…

Шаги парня затихли вдали.

Костер догорал. Темнота становилась гуще. Караульный, ссутулясь, вглядывался в язычки пламени, пробегавшие по раскаленным углям.

В той стороне, куда ушел красноармеец с цыгаркой, послышались ругань, крики, затем приближающийся топот.

Подбежал один из тех бойцов, что находились в секрете.

— Где взводный? — спросил он.

— Спит, — ответил караульный.

— Где он? Который?

— Пусть спит. Просил, пока светать не начнет, не тревожить. Один из лежавших возле костра зашевелился.

— Что там? — спросил он.

— Пластуна поймали, — ответил подбежавший красноармеец.

— Дезертир?

— Кто его знает.

Взводный поднялся, застегнул шинель, затянул ремень с кобурой, поправил на боку полевую сумку.

К костру уже подходили. Трое красноармейцев плотно обступали невысокого мужчину в галифе, в гимнастерке, в ботинках. Слипшийся от пота чуб косой прядью пересекал лоб.

Взводный сделал шаг навстречу:

— Этот?

— Он самый, — задыхающимся от радости голосом ответил молодой красноармеец. — Иду, а он притаился, рожу, чтобы не белела, к коленям прижал. Я сперва подумал: пень. Потом гляжу — пень-то мой побежал!.. А до секрета полсотни шагов. Я туда. Со всех сторон обложили. Он просит: «Не стреляйте. Свой!»

— Оружие было? — спросил взводный.

— Нет. Ничего не нашли. При нем только вот это, — красноармеец протянул взводному сложенный в малую долю газетный лист.

Взводный расправил его, поднес к костру и, даже не вчитываясь, сразу узнал: «Правда»! Та самая, которая выходит в Москве!

— Это что же? — он озадаченно смотрел на задержанного. — Вместо пропуска?

— Ваш я, — тот приложил к груди руки. — Ваш.

— Жаль, что ты пушчонку с собою не приволок. Мы бы тогда еще больше поверили, — отозвался взводный.