— И ты все это знаешь? Вот уж не думал? Кем ты работаешь у Боллера?

— Как когда. Иногда я помогаю ему в опытах. Иногда анализирую электрофизиологические данные. А иногда… Да я же тебе уже рассказывала…

— Ты — мне?

Она вздохнула и замолчала. Ее горячая влажная рука медленно гладила мою, а широко раскрытые глаза смотрели в угол комнаты, из которого выползал солнечный зайчик.

— А может быть, и не говорила, — наконец, произнесла она задумчиво. — Кто знает… Пэй, ты меня еще любишь?

Наверное, прошло много времени, потому что луч солнца перенесся на стену, а мы все сидели, погруженные в мучительные думы, и каждый из нас боялся нарушить молчание. Наконец, я не выдержал и, нагнувшись к самому уху девушки, спросил:

— Катарин, с чего ты взяла, что я тебя люблю? Я тебя вижу всего второй раз.

Она покачала головой, не сводя глаз с солнечного пятна на стене.

— Ты меня слышишь? — прошептал я. — Да.

— Почему ты не отвечаешь?

— Я сейчас не Катарин…

— А кто же?

— Голл. Я вспомнила цирк и того лейтенанта…

Я горько усмехнулся. Он очень неосторожный, этот Боллер! Болтовня про Джона Смита и Магомета выдают его с головой. Какими бы средствами он ни пользовался, все дело сводится, по-видимому, к чему-то такому, когда человека можно заставить поверить, что он всего лишь своя собственная тень. Я с сожалением посмотрел на Катарин и погладил ее мягкие волосы.

— Ты не Голл, ты Катарин, и цирк здесь ни при чем. Разве ты этого не понимаешь? Во время нашей первой встречи ты же сама меня предупреждала, чтобы я не забыл своего имени. Помнишь? Так вот и ты должна хорошенько запомнить, что ты Катарин. А Голл — это совсем другая девушка. Она — манекенщица.

— Это я была манекенщицей… И меня зовут Голл, и я очень хорошо помню, что ты меня любил, и как все это было.

— Если ты Голл, то ты должна знать одного лейтенанта, того, который познакомился с тобой на демонстрации мод.

— Я хорошо знаю этого лейтенанта. А с тобой мы познакомились на восьмом этаже, когда ты очнулся после первого опыта.

— Допустим, что это так. Но после мы с тобой не встречались, потому что я все время жил в своей комнате на первом этаже. А Голл и сейчас живет там. Это она была знакома с лейтенантом, а не ты, я в этом совершенно уверен.

И вдруг я запнулся. Меня как электрическим током пронзила одна мысль.

— Вот видишь, ты замолчал. Это значит, что ты не очень уверен в том, что говоришь. Клянусь тебе, я Голл…

Она подошла ко мне и обвила руками мою шею.

— Я Голл, разве ты в это не веришь, милый?

«А что, если она действительно Голл, а та, другая…»

Я провел рукой по лбу, пытаясь сообразить, что мне делать.

— Хорошо, если ты Голл, то кто же та, другая?

— Кто?

— Ну, та, которую называют Катарин?

— Она осталась там…

— Где?

Катарин неопределенно махнула рукой. Я вдруг почувствовал, что схожу с ума. Все в ней показалось мне до ужаса знакомым и близким. Я попытался отстранить ее, но она еще сильнее прижалась ко мне и зашептала:

— Не прогоняй меня, не прогоняй, прошу тебя. Ведь я Голл, твоя Голл.

— И ты мечтаешь стать кинозвездой?

Она тихонько рассмеялась.

— Что ты, милый! Какая нелепость. Мне пока и в голову никогда не приходило такое. Хотя… Как ты сказал?

— Кем же ты мечтаешь стать?

— Я уже давно достигла своего… Хватит того, что я работаю у Боллера. Так устаешь от этого…

— Значит, ты не Голл. Очнись, Катарин!

— Подожди… Когда мы начали эксперименты, нам казалось, что все будет просто: не нужно путать две разные машины вот и все тут… Иначе одна машина переделает другую…

— Какие машины? О чем ты говоришь?

— Те самые, которые стояли в нашей лаборатории в Бей-сенде. Ох, если бы ты знал, сколько мы спорили, пока среди нас не появился Боллер. Он все поставил на свое место. Как бог, пришел, стал возле второй машины, которая хранила память, и сказал: «Вот мозг». А когда его спросили, а что же такое первая машина, он ответил: «Не знаю». Ну и смеялись же мы после этого ответа. Но Боллер не из тех, кого можно смутить. Он сказал, что нужно подождать. Новые идеи витают в воздухе, и кто-нибудь скоро додумается до правильного ответа.

Наконец мне удалась освободиться от ее рук, и я поднял жалюзи. Солнце скрылось за лесом, и по небу медленно плыли нежные розовые облака. Катарин с улыбкой взглянула на позолоченные верхушки, сосен, а потом как-то странно огляделась вокруг, и ее лицо приняло озабоченное выражение.

— Тебе не кажется, Голл, что все, что ты говоришь — бред?

— Почему же бред? Если в науке существует какая-нибудь очень важная проблема, среди миллионов людей обязательно найдется человек, который ее решит. Он не обязательно будет гением. Скорее всего, это будет какой-нибудь безвестный ученый, у которого мышление не такое обычное, как у всех. В истории очень мало случаев, когда одному человеку удается решить несколько крупных научных проблем.