Озираясь, как волки, мужики, составлявшие ядро людской кучки, стали расходиться по разные стороны изрытой шинами песчаной дороги. Грузовик катил к распахнутым воротам.

Степан шумно вздохнул, неожиданно осознав, что не дышал довольно долго, так что воздух теперь резал съежившиеся легкие. Ни на кого не глядя, он вытер холодный влажный лоб и пошел следом за грузовиком на свою территорию. Все мышцы ныли, как будто он все утро грузил уголь.

— Паш, что за митинг ты там устроил? — спросил Чернов растерянно. — Кому это надо? Что за чудеса человеческого общения? А если б они там все пьяные были, что бы ты делал? Сам в райбольнице отдыхал?

— Пошел в жопу, — сказал Степан устало и обернулся к охранникам, которые прятали от него глаза. — Ребят, вы от ворот ни на шаг не отходите и, если что, сразу зовите милицейских. Мне кажется, что проблем с транспортом у нас на сегодня уже не будет.

— Это точно, — пробормотал один из охранников.

— Черный, ты в администрацию дозвонился?

— Дозвонился, едут уже. Петрович ребят контролирует, все работают, все идет по плану.

Они посмотрели друг на друга и разом усмехнулись.

Жизнь была бы такой простой, если бы хоть что-нибудь в ней когда-нибудь шло по плану!..

— Ты не знаешь, Петрович нашел свой клофелин или он тоже собирается в райбольнице отдыхать?

— Я даже не знаю, что он его терял, — ответил Чернов удивленно, — а что такое клофелин?

— Да какая-то фигня от давления. Он же сердечник. Не хватает нам только, чтобы он где-нибудь с сердечным приступом свалился!

Чернов знал о Степановом отношении к сердечным болезням, поэтому в подробности вдаваться не стал.

— Ладно, Степ, я еще на ту сторону сбегаю и вернусь в контору. Ты когда уедешь?

— Если войну не объявят, то сразу после того, как деятелей из администрации дождусь. Мне бы часам к двум на Профсоюзную, а на шесть Белов «Линию график» назначил. Он должен сначала сюда подъехать, а потом на Дмитровку. Я думал, дождусь его, но не буду. На Профсоюзной опять какие-то осложнения…. — Ты молоток, Пашка, — неожиданно искренне сказал Чернов и что было силы хлопнул Степана по плечу, так что его сильно качнуло вперед. Чернов поддержал его под руку. — Настоящий полковник.

Так они разговаривали раньше, пока еще между ними ничего не стояло и не было необходимости ничего скрывать, а жизнь — смешно сказать! — казалась такой сложной, хотя на самом деле была простой и приятной. Только они тогда об этом не знали.

Через несколько минут после того, как Чернов и Степанов разбежались в разные стороны, с тихим скрипом открылась дверь в пустой вагончик. Никого не было ни внутри, ни поблизости от вагончика, только канцелярским звоном трещал желтый телефон на заваленном чертежами столе и вдалеке, на той стороне котлована, тяжело бухала чугунная «баба», забивающая сваи.

Чистая синяя куртка с оттопыренными от долгой носки карманами болталась на спинке стула. Одно движение — и крошечный пузырек с белыми таблетками легко проскользнул в карман.

Дверь тихо проскрипела и закрылась.

Телефон на столе продолжал заливаться, и чугун продолжал тяжело бухать в сырой песок.

Саша Волошина всегда старалась жить так, чтобы окружающим было совершенно ясно, что в ее жизни все не просто хорошо, а прямо-таки превосходно.

Поначалу это была игра с самой собой. Она придумала эту игру, когда стало совсем худо и неизвестно было, где взять силы, чтобы жить дальше. Игра позволяла делать вид, что силы есть, и они и вправду появлялись.

В последнее время делать вид удавалось все хуже и хуже.

Чернов совершенно точно знал что-то определенное. И Степан знал. А ей, как затравленной собаками лисице, оставалось только ждать, когда безжалостный и проворный охотник вытащит ее из норы за хвост.

Идиотская кража бумаг из сейфа только все обострила.

Саша убедилась, что кто-то из них знает все и таким сложным способом пытается ее прикрыть. Только вот кто?

Вадим или Степан?

Степан или Вадим?

О существовании тетрадки Саша не знала, однако подозревала, что рано или поздно непременно всплывет что-нибудь в этом духе, тогда ей не отвертеться.

Она и не отвертелась. Приведение приговора в исполнение откладывалось на неопределенный срок, только и всего.

Лучше бы не откладывалось. Лучше бы привели — и дело с концом.