UR.ANUS
Произведения 1925-1929 годов
вернуться

Волошин Максимилиан Александрович
Шрифт:
4
Мечты и бред, рожденные темницей,Решетки и затворы расшаталКаноник Фрауенбургского собораСмиреннейший Коперник. Галилей,Неистовый и зоркий, вышиб двери,Размыкал своды, кладку разметалНапористый и доскональный Кеплер,А Ньютон — Дантов Космос, как чулокРаспялив, выворотил наизнанку.Всё то, что раньше было Сатаной,Грехом, распадом, косностью и плотью,Всё вещество в его ночных корнях,Извилинах, наростах и уклонах —Вся темная изнанка бытияЛегла фундаментом при новой стройке.Теперь реальным стало только то,Что было можно взвесить и измерить,Коснуться пястью, выразить числом.И новая вселенная возниклаПод пальцами апостола Фомы.Он сам ощупал звезды, взвесил землю,Распялил луч в трехгранности стекла,Сквозь трещины распластанного спектраТуманностей исследовал состав,Хвостов комет и бег миров в пространстве,Он малый атом ногтем расщепилИ стрелы солнца взвесил на ладони.В два-три столетья был преображенВесь старый мир: разрушен и отстроен.На миллионы световых годовРаздвинута темница мирозданья,Хрустальный свод расколот на кускиИ небеса проветрены от Бога.
5
Наедине с природой человекКак будто озверел от любопытства:В лабораториях и тайникахЕе пытал, допрашивал с пристрастьем,Читал в мозгу со скальпелем в руке,На реактивы пробовал дыханье,Старухам в пах вшивал звериный пол.Отрубленные пальцы в термостатах,В растворах вырезанные сердцаПульсировали собственною жизнью:Разъятый труп кусками рос и цвел.Природа, одурелая от пыток,Под микроскопом выдала своиОт века сокровеннейшие тайны:Механику обрядов бытия.С таким же исступлением, как раньшеВ себе стремился выжечь человекВсё то, что было плотью, так теперьОтвсюду вытравлял заразу духа,Охолощал не тело, а мечту,Мозги дезинфицировал от веры,Накладывал запреты и табуНа всё, что не сводилось к механизму:На откровенье, таинство, экстаз…Огородил свой разум частоколомТорчащих фактов, терминов и цифрИ до последних граней мирозданьяРаздвинул свой безвыходный Таноб.
6
Но так едка была его пытливость,И разум вскрыл такие недра недр,Что самая материя иссякла,Истаяла под ощупью руки…От чувственных реальностей осталасьСомнительная вечность вещества,Подточенного тлёю Энтропии;От выверенных Кантовых часов,Секундами отсчитывавших время, —Метель случайных вихрей в пустоте,Простой распад усталых равновесий.Мир стер зубцы Лапласовых колес,Заржавели Ньютоновы пружины,Эвклидов куб — наглядный и простой —Оборотился Римановой сферой:Вчера Фома из самого себяСтупнею мерил радиус вселеннойИ пядями окружность. А теперь,Сам выпяченный на поверхность шара,Не мог проникнуть лотом в глубину:Отвес, скользя, чертил меридианы.Так он постиг, что тяготенье телЕсть внутренняя кривизна пространства,И разум, исследивший все пути,Наткнулся сам на собственные грани:Библейский змий поймал себя за хвост.
7
Строители коралловых атолловНа дне времен, среди безмерных вод —В ограде кольцевых нагроможденийСвоих систем — мы сами свой Таноб.Мир познанный есть искаженье мира,И человек недаром осужденВ святилищах устраивать застенки,Идеи обжигать на кирпичи,Из вечных истин строить казематыИ вновь взрывать кристаллы и пластыИ догматы отстоенной культуры:Познание должно окостенеть,Чтоб дать жерло и направленье взрыву.История проникнута до днаКолоидальной спазмой аскетизма,Сжимающею взрывы мятежей.Свободы нет, но есть освобожденье!Наш дух — междупланетная ракета,Которая, взрываясь из себя,Взвивается со дна времен, как пламя.

16 мая 1926

Коктебель

КОКТЕБЕЛЬСКИЕ БЕРЕГА

Эти пределы священны уж тем, что однажды под вечер Пушкин на них поглядел с корабля по дороге в Гурзуф.

25 декабря <1926 Коктебель>

ДОМ ПОЭТА

Дверь отперта. Переступи порог.Мой дом раскрыт навстречу всех дорог.В прохладных кельях, беленных известкой,Вздыхает ветр, живет глухой раскатВолны, взмывающей на берег плоский,Полынный дух и жесткий треск цикад.А за окном расплавленное мореГорит парчой в лазоревом просторе.Окрестные холмы вызореныКолючим солнцем. Серебро полыниНа шиферных окалинах пустыниТорчит вихром косматой седины.Земля могил, молитв и медитаций —Она у дома вырастила мнеСкупой посев айлантов и акацийВ ограде тамарисков. В глубинеЗа их листвой, разодранной ветрами,Скалистых гор зубчатый окоемЗамкнул залив Алкеевым стихом,Асимметрично-строгими строфами.Здесь стык хребтов Кавказа и Балкан,И побережьям этих скудных странВеликий пафос лирики завещанС первоначальных дней, когда вулканМетал огонь из недр глубинных трещинИ дымный факел в небе потрясал.Вон там — за профилем прибрежных скал,Запечатлевшим некое подобье(Мой лоб, мой нос, ощечье и подлобье),Как рухнувший готический собор,Торчащий непокорными зубцами,Как сказочный базальтовый костер,Широко вздувший каменное пламя, —Из сизой мглы, над морем вдалекеВстает стена… Но сказ о КарадагеНе выцветить ни кистью на бумаге,Не высловить на скудном языке.Я много видел. Дивам мирозданьяКартинами и словом отдал дань…Но грудь узка для этого дыханья,Для этих слов тесна моя гортань.Заклепаны клокочущие пасти.В остывших недрах мрак и тишина.Но спазмами и судорогой страстиЗдесь вся земля от века сведена.И та же страсть и тот же мрачный генийВ борьбе племен и в смене поколений.Доселе грезят берега моиСмоленые ахейские ладьи,И мертвых кличет голос Одиссея,И киммерийская глухая мглаНа всех путях и долах залегла,Провалами беспамятства чернея.Наносы рек на сажень глубиныНасыщены камнями, черепками,Могильниками, пеплом, костяками.В одно русло дождями сметеныИ грубые обжиги неолита,И скорлупа милетских тонких ваз,И позвонки каких-то пришлых рас,Чей облик стерт, а имя позабыто.Сарматский меч и скифская стрела,Ольвийский герб, слезница из стекла,Татарский глёт зеленовато-бусыйСоседствуют с венецианской бусой.А в кладке стен кордонного постаСреди булыжников оцепенелиУзорная арабская плитаИ угол византийской капители.Каких последов в этой почве нетДля археолога и нумизмата —От римских блях и эллинских монетДо пуговицы русского солдата.Здесь, в этих складках моря и земли,Людских культур не просыхала плесень —Простор столетий был для жизни тесен,Покамест мы — Россия — не пришли.За полтораста лет — с Екатерины —Мы вытоптали мусульманский рай,Свели леса, размыкали руины,Расхитили и разорили край.Осиротелые зияют сакли;По скатам выкорчеваны сады.Народ ушел. Источники иссякли.Нет в море рыб. В фонтанах нет воды.Но скорбный лик оцепенелой маскиИдет к холмам Гомеровой страны,И патетически обнаженыЕе хребты и мускулы и связки.Но тени тех, кого здесь звал Улисс,Опять вином и кровью напилисьВ недавние трагические годы.Усобица и голод и война,Крестя мечом и пламенем народы,Весь древний Ужас подняли со дна.В те дни мой дом — слепой и запустелый —Хранил права убежища, как храм,И растворялся только беглецам,Скрывавшимся от петли и расстрела.И красный вождь, и белый офицер —Фанатики непримиримых вер —Искали здесь под кровлею поэтаУбежища, защиты и совета.Я ж делал всё, чтоб братьям помешатьСебя — губить, друг друга — истреблять,И сам читал — в одном столбце с другимиВ кровавых списках собственное имя.Но в эти дни доносов и тревогСчастливый жребий дом мой не оставил:Ни власть не отняла, ни враг не сжег,Не предал друг, грабитель не ограбил.Утихла буря. Догорел пожар.Я принял жизнь и этот дом как дарНечаянный — мне вверенный судьбою,Как знак, что я усыновлен землею.Всей грудью к морю, прямо на восток,Обращена, как церковь, мастерская,И снова человеческий потокСквозь дверь ее течет, не иссякая.Войди, мой гость: стряхни житейский прахИ плесень дум у моего порога…Со дна веков тебя приветит строгоОгромный лик царицы Таиах.Мой кров — убог. И времена — суровы.Но полки книг возносятся стеной.Тут по ночам беседуют со мнойИсторики, поэты, богословы.И здесь — их голос, властный, как орган,Глухую речь и самый тихий шепотНе заглушит ни зимний ураган,Ни грохот волн, ни Понта мрачный ропот.Мои ж уста давно замкнуты… Пусть!Почетней быть твердимым наизустьИ списываться тайно и украдкой,При жизни быть не книгой, а тетрадкой.И ты, и я — мы все имели честь«Мир посетить в минуты роковые»И стать грустней и зорче, чем мы есть.Я не изгой, а пасынок России.Я в эти дни ее немой укор.И сам избрал пустынный сей затворЗемлею добровольного изгнанья,Чтоб в годы лжи, паденья и разрухВ уединеньи выплавить свой духИ выстрадать великое познанье.Пойми простой урок моей земли:Как Греция и Генуя прошли,Так минет всё — Европа и Россия.Гражданских смут горючая стихияРазвеется… Расставит новый векВ житейских заводях иные мрежи…Ветшают дни, проходит человек.Но небо и земля — извечно те же.Поэтому живи текущим днем.Благослови свой синий окоем.Будь прост, как ветр, неистощим, как море,И памятью насыщен, как земля.Люби далекий парус корабляИ песню волн, шумящих на просторе.Весь трепет жизни всех веков и расЖивет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.

25 декабря 1926

Коктебель

ЧЕТВЕРТЬ ВЕКА

(1900–1925)

Каждый рождается дважды. Не я лиВ духе родился на стыке веков?В год изначальный двадцатого векаНачал головокружительный бег.Мудрой судьбою закинутый в сердцеАзии, я ли не испыталВ двадцать три года всю гордость изгнаньяВ рыжих песках туркестанских пустынь?В жизни на этой магической граниКаждый впервые себя сознаетЗавоевателем древних империйИ заклинателем будущих царств.Я проходил по тропам Тамерлана,Отягощенный добычей веков,В жизнь унося миллионы сокровищВ памяти, в сердце, в ушах и в глазах.Солнце гудело, как шмель, упоенныйЗноем, цветами и запахом трав,Век разметал в триумфальных закатахРдяные перья и веера.Ширились оплеча жадные крылья,И от пространств пламенели ступни,Были подтянуты чресла и вздутыВетром апостольские паруса.Дух мой отчаливал в желтых закатахНа засмоленной рыбацкой ладье —С Павлом — от пристаней Антиохии,Из Монсеррата — с Лойолою в Рим.Алые птицы летели на запад,Шли караваны, клубились пески,Звали на завоевание мираСиние дали и свертки путей.Взглядом я мерил с престолов ПамираПоприща западной тесной земли,Где в утаенных портах Средиземья,На берегах атлантических рекНагромоздили арийские расыУлья осиных разбойничьих гнезд.Как я любил этот кактус ЕвропыНа окоеме Азийских пустынь —Эту кипящую магму народовПод неустойчивой скорлупой,Это огромное содроганьеЖизни, заклепанной в недрах машин,Эти высокие камни соборов,Этот горячечный бред мостовых,Варварский мир современной культуры,Сосредоточившей жадность и ум,Волю и веру в безвыходном бегеИ в напряженности скоростей.Я со ступеней тысячелетий,С этих высот незапамятных царств,Видел воочью всю юность Европы,Всю непочатую ярь ее сил.Здесь, у истоков Арийского мира,Я, преклонившись, ощупал рукойНаши утробные корни и связи,Вросшие в самые недра земли.Я ощутил на ладони биеньеИ напряженье артерий и вен —Неперекушенную пуповинуДревней Праматери рас и богов.Я возвращался, чтоб взять и усвоить,Всё перечувствовать, всё пережить,Чтобы связать половодное устьеС чистым истоком Азийских высот.С чем мне сравнить ликованье полетаИз Самарканда на запад — в Париж?Взгляд Галилея на кольца Сатурна…Знамя Писарро над сонмами вод…Было… всё было… так полно, так много,Больше, чем сердце может вместить:И золотые ковчеги религий,И сумасшедшие тромбы идей…Хмель городов, динамит библиотек,Книг и музеев отстоенный яд.Радость ракеты рассыпаться в искры,Воля бетона застыть, как базальт.Всё упоение ритма и слова,Весь Апокалипсис туч и зарниц,Пламя горячки и трепет ознобаОт надвигающихся катастроф.Я был свидетелем сдвигов сознанья,Геологических оползней душИ лихорадочной перестройкиКосмоса в «двадцать вторых степенях».И над широкой излучиной РейнаСполохов первых пожарищ войныНа ступенях Иоаннова ЗданьяИ на сферических куполах.Тот, кто не пережил годы затишьяПеред началом великой войны,Тот никогда не узнает свободыМудрых скитаний по древней земле.В годы, когда расточала ЕвропаЗолото внуков и кровь сыновейНа роковых перепутьях Шампани,В польских болотах и в прусских песках,Верный латинскому духу и строю,Сводам Сорбонны и умным садам,Я ни германского дуба не предал,Кельтской омеле не изменил.Я прозревал не разрыв, а слияньеВ этой звериной грызне государств,Смутную волю к последнему сплавуОтъединенных историей рас.Но посреди ратоборства народовВластно окликнут с Востока, я былБрошен в плавильные горны РоссииИ в сумасшествие Мартобря.Здесь, в тесноте, на дне преисподней,Я пережил испытанье огнем:Страшный черед всеросийских ордалий,Новым тавром заклеймивших наш дух.Видел позорное самоубийствоТрона, династии, срам алтарей,Славу «Какангелия» от Маркса, [2] Новой враждой разделившего мир.В шквалах убийств, в исступленьи усобицЯ охранял всеединство любви,Я заклинал твои судьбы, Россия,С углем на сердце, с кляпом во рту.Даже в подвалах двадцатого года,Даже средь смрада голодных жилищЯ бы не отдал всей жизни за веруЭтих пронзительно зорких минут.Но… я утратил тебя, моя юность,На перепутьях и росстанях Понта,В зимних норд-остах, в тоске Сивашей…Из напряженного стержня столетьяНыне я кинут во внешнюю хлябь,Где только ветер, пустыня и мореИ под ногой содроганье земли…Свист урагана и топот галопаЭхом еще отдается в ушах,Стремя у стремени четверть пробега,Век — мой ровесник, мы вместе прошли.

— хороший, — дурной, злой; «как-ангелие» = зловестие.

16 декабря 1927

Коктебель. В дни землетрясения

«Весь жемчужный окоем…»

Весь жемчужный окоемОблаков, воды и светаЯсновиденьем поэтаЯ прочел в лице твоем.Всё земное — отраженье,Отсвет веры, блеск мечты…Лика милого черты —Всех миров преображенье.

16 июня 1928

Коктебель

АДЕЛАИДА ГЕРЦЫК

Лгать не могла. Но правды никогдаИз уст ее не приходилось слышать —Захватанной, публичной, тусклой правды,Которой одурманен человек.В ее речах суровая основаЖитейской поскони преображаласьВ священную, мерцающую ткань —Покров Изиды. Под ее ногамиЦвели, как луг, побегами мистерийПаркеты зал и камни мостовых.Действительность бесследно истлевалаПод пальцами рассеянной руки.Ей грамота мешала с детства книгеИ обедняла щедрый смысл письмен.А физики напрасные законыЛишали власти таинства игры.Своих стихов прерывистые строки,Свистящие, как шелест древних трав,Она шептала с вещим напряженьем,Как заговор от сглаза и огня.Слепая — здесь, физически — глухая, —Юродивая, старица, дитя, —Смиренно шла сквозь все обряды жизни:Хозяйство, брак, детей и нищету.События житейских повечерий —(Черед родин, болезней и смертей) —В душе ее отображались снами —Сигналами иного бытия.Когда ж вся жизнь ощерилась годамиРасстрелов, голода, усобиц и вражды,Она, с доверьем подавая руку,Пошла за ней на рынок и в тюрьму.И, нищенствуя долу, литургиюНа небе слышала и поняла,Что хлеб — воистину есть плоть Христова,Что кровь и скорбь — воистину вино.И смерть пришла, и смерти не узнала:Вдруг растворилась в сумраке долин,В молчании полынных плоскогорий,В седых камнях Сугдейской старины.