Машины приехали на грузовой двор станции Москва Киевская товарная. Колька уже здесь бывал раза три – стоял в оцеплении. Думал что опять в оцепление поставят, но только поспрыгивали было на асфальт – да собрались перекурить, как почему то снова дали команду "к машинам"… Рота осталась сидеть под брезентом видавших виды ЗИСов, а командиры… А командиры – хрен их знает, чего они там… А на дворе уже вовсю рассвело. Колька то глядь из под брезента – а там мама родная! А это ж не Сортировочная – этож Красная Площадь!!!!

Когда Олег раздвинул шторы, шар уже висел напротив его окна. Он был настолько черен, что ни уличная реклама, ни фары проезжающих внизу машин, не отражались в его поверхности. Он даже не выглядел выпуклым, а смотрелся как совершенно плоское круглое пятно. Не обращая внимания на двадцатиградусный мороз, Олег с треском, безжалостно отодрал балконную дверь и шагнул к перилам.

– Откройся и прими меня, – мысленно приказал шару Олег. И в тот же миг, чернота поглотила его.

Готовясь к встрече, он тысячу тысяч раз прокручивал в своей голове этот момент единения… Но тут чувства вышли из под контроля.

Свобода! Полная свобода! И власть. И власть.

Грудь уже не теснилась привычными уколами в левом боку где сердце… Он уже не имел и самого сердца. И нечему там уже было болеть. Ведь не может же болеть то – чего нет! Он – Олег уже несколько секунд был лишь цифровым выражением своего некогда материального состояния. Он был информацией – но не материальной субстанцией – не человеком, но "кодом" человека, которого зовут Олегом Снегиревым. И информация эта теперь была заключена в самом совершенном компьютере Творца – в шаре…

Шар поднял его над городом и повис недвижим. Стоило Олегу только задаться вопросом, на какой высоте они парят, как в поле его мысленного зрения возникли цифры: 1100 метров…

Еще до встречи с шаром он был готов к тому, что управление им не составит большого труда. Но то, что это будет так просто! Словно летать во сне… …

Был понедельник. Двадцать первое. На листке желтой бумаги для заметок, прилепленной прямо к экрану компьютера его Олеговой рукой было написано: позвонить Курочкину.

Звонить Курочкину не хотелось. И никому звонить не хотелось. Олегу казалось, что за участливыми интонациями приятелей скрывается лишь их злорадное любопытство.

Что своими охами и ахами и Курочкин, и Филонов, и все кто был в курсе его дел, стараются только выведать побольше подробностей его боли и позора, что бы потом после очередного разговора с ним с Олегом – тут же броситься звонить друг дружке, захлебываясь от счастья обладанием сногсшибательными новостями, подсасывая слюну восторга, говорить, – а ты слышал, а ты знаешь? Олег даже со всеми нюансами интонаций представлял себе голос Курочкина, как тот будет изображать благородство, и названивая Филонову примется пересыпать свою речь словами: "только ты никому", "только между нами", "я не сплетник какой", "мне только за Олежку обидно"… И Филонов тоже, начнет крякать в трубку свои заверения: "да ты че", "да я могила", "да за кого ты меня принимаешь", "да я ж Олежке только добра хочу"…

И начнут целый час трепать его имя, как только телефон не треснет надвое! А ты знаешь, что от него Верка ушла и детей забрала? Знаешь? Так это еще не все! Его и Маринка бросила. И знаешь теперь с кем она? С его бывшим начальником – с Бастрюковым… Он теперь у нее и живет. Кстати и с работы его – Олежку тоже поперли!

Позор. Стыд и позор.

Но звонить было надо. Жена – женой, любовница – любовницей, а жизнь продолжается.

Надо работу теперь какую-то искать, и без Курочкина тут обойтись – трудно.

Курочкин конечно обрадовался, – Приезжай ко мне, я тут один, Галка с детьми на даче, так что бери по дороге пару пива – поговорим за жизнь – никто мешать не будет…

Пару пива – пару пива! Кстати сам – никогда и бублика к чаю не принесет! Такой вот он этот Курочкин… Олег положил трубку и вновь ощутил пугающую боль под левой лопаткой. Вот еще! Не хватало только…

Пока трясся в маршрутке по колдобинам некогда родного спального района боль из под лопатки перекочевала в левое плечо. Невралгия? Или предынфарктное состояние?

Кто ж его знает? Вот помру прям тут на улице… Маринка и не заплачет даже.

Какое там! Небось когда ей скажут, они с Бастрюковым пойдут, купят шампанского и улягутся на ее двухспальную тахту. На ту самую тахту, на которой она когда то словно раненая медведица ревела в его Олега объятьях. А интересно – с Бастрюковым она тоже ревет? И тоже царапается?

Странно. Доковылял до Курочкинова подъезда и боль как то забылась – ушла.

– А-а! Ну проходи – проходи…

– Что в комнату не приглашаешь? Не велика персона?