После школы Пол Зигель получил стипендию для одаренных и уехал учиться в Гарвард. А Джон пошел в колледж Хопкинса Младшего, главным образом потому, что это было недалеко от дома и обучение стоило недорого. Он не очень представлял, что с ним будет дальше.

Летом 1988 года на лондонском стадионе Уэмбли состоялся концерт в честь Нельсона Манделы, который транслировали на весь мир. Джон с соучениками отправился в Центральный парк, там был выставлен видеоэкран и громкоговорители, и можно было приобщиться к глобальному музыкальному событию на природе и с алкоголем.

– А кто такой этот Нельсон Мандела? – спросил себя Джон после первого глотка пива.

Хотя вопрос был обращен в пустоту, ему ответила стоявшая рядом черноволосая толстушка, что Нельсон Мандела – руководитель южноафриканского сопротивления против апартеида и безвинно сидит в тюрьме уже двадцать пять лет. Что ее, судя по всему, волновало.

Так он невзначай оказался втянутым в разговор, а поскольку у его собеседницы было что рассказать, все пошло хорошо. Они говорили, июньское солнце перегревало их тела, выгоняя пот изо всех пор. Гремела музыка, перемежаясь с речами, заявлениями и обращениями к южноафриканскому правительству с требованием свободы для Нельсона Манделы, и чем выше поднималось солнце, тем меньше было видно на экране. У Сары Брикман были сверкающие глаза и алебастрово-белая кожа, и она предложила ему – вслед за другими слушателями – укрыться в тени кустов. Там они целовались, и поцелуи были соленые от пота. Пока над газонами гремело многоголосое «Свободу Нельсону Манделе!», Джон расстегнул бюстгальтер Сары, а если принять во внимание, что ничего подобного ему еще никогда не приходилось делать и что он был под сильным воздействием алкоголя, то он взял этот барьер даже элегантно. На следующее утро, проснувшись с головной болью в чужой кровати и обнаружив на подушке рядом черную кудрявую гриву, он не мог вспомнить ничего, кроме отдельных обрывков, но, судя по всему, испытание он выдержал. Так – под слезы матери – он переехал к Саре, которая жила западнее Центрального парка в маленькой квартирке со сквозняками, унаследованной от родителей.

Сара Брикман была художница. Она писала большие, дикие картины в мрачных тонах, которые никто не хотел покупать. Примерно раз в году она выставляла их на две недели в галерее, которая брала за это с художников деньги, но продать ничего не удавалось или продавалось так мало, что не хватало заплатить за галерею, и после этого она целыми днями не разговаривала.

Джон нашел вечернюю работу в прачечной неподалеку, ему пришлось учиться складывать рубашки для парового гладильного катка, и в первую же неделю он ошпарил себе руки, но его заработка хватало на оплату электричества и на еду. Некоторое время он еще пытался удержаться в колледже, но ездить туда было далеко, к тому же он по-прежнему не знал, для чего ему все это, – и бросил, не сказав родителям. Они узнали об этом несколько месяцев спустя, что вызвало большой скандал, в ходе которого многократно звучало слово «шлюха» в применении к Саре. После этого Джон долгое время не появлялся дома.

На него производило сильное впечатление, когда он видел Сару у мольберта – священнодействующую в перепачканном красками халате, с напряженным лицом. Вечерами они ходили в прокуренную пивную в Гринвич-Вилледж, где она говорила с другими художниками об искусстве и коммерции, а он не понимал ни слова, что его также впечатляло и внушало ему чувство, что наконец-то он приобщился к настоящей жизни. Правда, друзья Сары совсем не собирались приобщать к своей жизни этого приблудного юнца. Они презрительно усмехались, когда он пытался вставить в беседу и свое слово, не слушали его или закатывали глаза, если он задавал вопросы: для них он был не более чем любовником Сары, домашним животным, следующим за ней по пятам.

Единственный, с кем он мог разговаривать в этой клике, был товарищ по несчастью Марвин Коупленд, который приходил туда при другой художнице по имени Бренда Керрингтон. Марвин жил в коммунальной квартире в Бруклине, перебивался в качестве бас-гитариста в разных третьесортных музыкальных группах, оттачивал собственные песни, которые никто не хотел исполнять, большую часть времени проводил, глядя в окно или куря марихуану, и не было такой абсурдной идеи, в которую он не поверил бы с первого слова. Что правительство держит пришельцев Росуэлл в AREA 51, было для него так же несомненно, как целебная сила пирамид и драгоценных камней. Единственное, в чем он всерьез сомневался, – что Элвис все еще жив. Но с ним хотя бы можно было разговаривать.

Джон и Сара часто ссорились, если Джон находил хорошей какую-нибудь ее картину, которую сама она считала неудачной, или наоборот. В конце концов, ему захотелось узнать, по каким критериям картина считается хорошей или плохой. Поскольку из разговоров Сары с ее друзьями он до сих пор не понимал ни слова, он начал читать книги по искусству и целые дни проводил в Музее современного искусства, где контрабандой примыкал к экскурсионным группам, пока его не обнаруживали и не принимались задавать неудобные вопросы. Когда он слушал объяснения к картинам – столь же увлеченно, сколь и непонимающе, – в нем зародилась мысль, что живопись могла бы стать тем направлением в его жизни, которое он так долго искал. И как бы он мог отыскать его раньше, сын сапожника, с братьями, один из которых финансовый служащий, а второй летчик-истребитель? Он начал писать.

Это была не очень хорошая идея, как он позднее понял. Он ожидал, что Сара будет рада, но она обидно критиковала все, что он делал, и высмеивала перед друзьями его старания. Джон не сомневался, что каждое ее слово было справедливым, покорно сносил критику и использовал ее как повод работать еще упорнее. Он бы брал уроки, но не мог позволить себе это ни по времени, ни по деньгам.

В ту пору по телевизору – в четыре часа ночи, изрезанные рекламой – шли уроки живописи, и он не пропускал ни одной серии. Там показывали, как писать лесные озера, окруженные деревьями, или ветряные мельницы, которые выделялись на фоне закатного неба. Не видев собственными глазами ни того, ни другого, он находил, что ему удалось освоить уроки, хоть Сара уже не критиковала его, а просто вращала глазами.

Однажды в какой-то газете появилась короткая заметка о художнице Саре Брикман и ее работах. Она вырезала эту заметку, вставила в рамочку и гордо повесила над кроватью. Вскоре после этого в их квартирке появился заинтересованный покупатель, мальчик с Уолл-стрит с напомаженными волосами и в подтяжках. Он объяснил, что искусство для него – способ вложения денег и что он хотел бы своевременно приобрести работы у художников, которые, возможно, впоследствии станут знаменитыми. Видимо, эта идея казалась ему гениальной. Сара стала показывать ему свои работы, но они не производили на него впечатления. И только когда его взгляд упал на одну из ранних картин Джона – дикий, яркий силуэт города, от которого Сара воротила нос, – он сразу пришел в восторг. Он предложил десять тысяч долларов, и Джон просто кивнул.