Поклоняются жертвам своим.

ВИДЕНИЕ НА ТВЕРСКОМ

Небо как из перламутра,

Просинь в белых облаках.

Скромный дворик института,

Герцен в пыльных башмаках.

Заиграло, забурлило

Жизни старое вино.

Как давно всё это было...

Оглянусь я, — как давно!

Время всех берёт измором.

Где наш тополь-великан?

Где тот пышный куст, в котором

Начеку стоял стакан?

В поздний час и ранней ранью

Все пять курсов, пять годов

Тот сосудец каждой гранью

Был к налитию готов.

И при радости великой,

И когда вдруг свет не мил,

Между нами и бутылкой

Он посредником ходил.

Вместо тостов здесь звучали

Трезвой жизни вопреки

Строчки горечи, печали,

Бесшабашности, тоски...

Жизнь тогда была безмерна,

Видно было далеко.

Ах, какая перемена,

Как всё это нелегко.

Я брожу заветным сквером,

Щурюсь, словно в даль веков.

Там — курил Борис Примеров,

Там — скандалил Котюков.

И в душе с огнём и чадом,

Но с улыбкой на лице

То Смирнов, то Наровчатов

Возникали на крыльце.

Мир другой и жизнь другая

И, больших надежд полны,

Молодые дарованья

Все вперёд устремлены.

В облаках ещё витают...

Милый, милый институт,

Вон они стихи читают.

Объясняй,— ведь не поймут.

Разминаю сигарету,

Всё не так в конце концов.

Даже той скамейки нету,

На которой спал Рубцов.

Тускло всё и прозаично,

Даль не та и я не тот.

Даже Герцен безразлично

Смотрит. Нет, не узнаёт.

Как-то горбится уныло,

Не подсказывает тем.

Так давно всё это было,

Будто не было совсем.

ЮНОСТЬ

Режет сопку таёжную

Рельсов синяя сталь.

Ты в такую хорошую

Окунулся печаль.

Дальний крик тепловозика

С долгим эхом над ним.

Ты на этих на просеках

Был таким молодым.

Мир глазами вбирающий,

Шёл тайгой напрямик.

И, сомнений не знающий,

Всё строчил в свой дневник.

О дорогах проложенных,

О ладонях в крови,

О гитарах восторженных,

О высокой любви.

О товарищах праведных,

Что железны, стальны.

И о рапортах пламенных

Комсомолу страны.

Снисхожденье отвержено,

Ты душой не кривил.

Ты растерянных неженок

Жёстким словом клеймил.

Не сгибалась настыринка,

И горячей строкой

Вдоль раскисшего зимника

Путь тянулся стальной.

Было столько осилено

И, поди разберись,

Ведь казалось, что именно,

Это именно — жизнь.