никогда не задумывался над этим. Помню наш первый

разговор с ним. Козачина угрюмо, но с охотой рассказывал о

всех своих похождениях в училище, на подводной лодке и

миноносце. И мне казалось, что он этим хвастается. Я прервал

его: - Давайте все это забудем и начнем службу заново.

– Как хотите, - сказал он тогда мне с подчеркнутым

равнодушием, и в ответе его явно слышалось нежелание

исправиться.

– Я-то хочу, чтобы вы стали настоящим человеком и

хорошим моряком. Но, видно, вы этого не хотите, - заметил я.

– Как человека вы меня не знаете, а моряк из меня не

получился.

– Получится. Захотеть только нужно. Надо иметь

настойчивость, силу воли, характер.

Он не стал возражать, но чувствовалось, что не согласен

насчет характера и силы воли. По его убеждению, все это он

имел.Я достал из ящика своего стола письмо от отца

Козачины, старого сельского учителя. Он обращался ко мне

впервые, называя меня капитаном. В очень деликатной форме

просил, если только возможно (эта фраза была подчеркнута),

предоставить его сыну отпуск в связи с болезнью матери.

Письмо это напомнило мне родную деревню в Брянской

области, детские годы, школу и любимого учителя географии

Станислава Антоновича, милого старика, который с такой

любовью открывал для нас государства, материки, горные

цепи, моря. Я живо представил себе и украинского сельского

учителя Козачину и его больную жену и уже склонен был

удовлетворить просьбу старого учителя, как вдруг этот

вчерашний случай, о котором к тому же стало известно только

сегодня.

Все это я вспомнил сейчас, ожидая Богдана Козачину. За

дверью послышались шаги и замерли возле моей каюты. Я

чувствовал, что там, за переборкой, стоит человек,

догадывался, что это и есть Богдан Козачина, но у меня вдруг

отпало желание разговаривать с ним. Я спрятал письмо

учителя под газету, и в тот же миг послышался вкрадчивый,

несмелый стук. Дверь каюты бесшумно отворилась. Кудрявый

долговязый старшина перешагнул высокий порог, задев за него

каблуком, и доложил, что явился по моему вызову. Карие

равнодушные глаза смотрели мимо меня, куда-то в угол. Синие

жилистые руки висели безжизненными плетями.

Я предложил ему сесть, однако эта моя любезность судя

по его вдруг переменившемуся лицу не понравилась Козачине.

Свободный стул стоял рядом с моим, а ему, видно, не хотелось

сидеть так близко. Он даже пробурчал невнятно:

– Ничего, я так, постою.

Сел он по моему настоянию с явной неохотой. Я спросил:

– Чем вы расстроены?

– Так. Домашние дела...
– недоверчиво произнес он.

– Что за дела? Что там стряслось?

– Болеет мать, стара уже. Боюсь, до весны не дотянет.

Три года не виделись, - добавил он упавшим голосом.

Весь его вид говорил, что главное для него - в последней

фразе: три года не виделся с родителями, соскучился, домой

захотелось, а в отпуск не пускают за плохое поведение. Он

достал из кармана письмо, развернул его, и я увидел знакомый

почерк отца Козачины. Очевидно, оба письма писались в один

день. Я знал, что родители нередко прибегают к

незамысловатой хитрости слезливых писем в надежде

разжалобить "строгих" командиров и помочь сыну получить

отпуск.

– И тем не менее вы продолжаете нарушать дисциплину.

– Он молчал, прикусив губу. - За что вам сделали вчера

замечание?

– Не отдал чести.

– Почему?

Он передернул плечами, и движение это говорило:

"Просто так, сам не знаю почему". А голос произнес старое,

избитое:

– Не заметил.

– Неправда номер один. Дальше - почему не доложили

командиру о замечании?

– Забыл, - пробурчал себе под нос.

– Неправда номер два.

– Вернее, не забыл, а так, думал, сойдет, - быстро

поправился он.

– Говоря точнее, струсили. Нашкодили, а признаться не