Тревожное время.

Калигула совсем с ума сошел. Впрочем, для кого это секрет в наши дни? Как со старой стервой Цезонией связался, так и пошло, так и пошло околдовала его, приворотным зельем опоила. Все про это знают и молчат. Четвертый год правит нами сумасшедший, и все молчат… Пока он бегал по кабакам, переодетый в женские наряды, пока забавлялся с сестричками, а, дорвавшись до власти, лихо проматывал наследство Тиберия, было не так уж страшно. Но как его угораздило влюбиться в эту шлюху? Как могли боги допустить смерть Друзиллы? Ведь оттуда и пошло его настоящее безумие, словно погрузился он в какой-то иной, нездешний мир, где нет места обычным человеческим движениям души. Придет же такое в голову — провозгласить культ собственной сестры. Тоже мне Пантея! Ее же сызмальства развращали все кому не лень. И он, и его дружки…

Но если подумать как следует, страшная судьба на его долю выпала. Такой судьбе и в Плутоновом царстве не всякий позавидует. Отца отравили, братьев голодом уморили, мать сама от голодовки умерла — не в силах была снести тибериевы издевательства. Да и сам он столько лет под дамокловым мечом проходил, то ли наследник, то ли первый кандидат на плаху.

Тут и без всякой Цезонии, без всяких ее зелий озвереешь и ополоумеешь.

Нет предмета, который не имел бы тысячи оправданий и объяснений. На то и греки на землю пущены, чтобы изыскивать ко всему философские причины. Только мало толку от причин, если результат необъясним — сколько же лет сумасшедшие нами правят и сколько еще править будут?

Нет нам ответа от своих богов, все чаще взоры наши устремляются в древность, словно в могуществе египетских небесных владык — тайный ключ нашего счастья. Но не видим мы, может быть, не хотим видеть того, что и две тысячи лет назад страдания переполняли Египет и божества их были беспредельно скупы на справедливость.

Отчего-то всегда всплывает в памяти находка моей молодости — список с папируса гелиопольского жреца Хахаперрансенеба по прозвищу Анху, и сказано там: «И нет возмущенного, который возвысил бы голос свой. Каждодневно встают с болью в сердце. Долог и тяжек недуг мой. Нет сил у несчастного спастись от сильнейшего, чем он сам».

Две тысячи лет назад он страдал так же и, возможно, от того же, что и я. И окружающие молча страдали, дрожа за свои драгоценные головы.

Нет нам урока в древности, ибо души всегда одинаково опустошаются страхом, и сегодняшний живой, пульсирующий в висках страх подобно легиону саранчи изничтожает посевы вчерашней мудрости. Может, и моя хроника пишется впустую…

Что я, собственно, необычного выдумал? Что в большом государстве власть выходит за пределы естественных норм, теряет человеческие мерки, разрушает божественную гармонию между одним и многими? Неужели этого не знали древние — тот же Анху, не говоря уж о Платоне?

Все всё знают, но приходит очередной Александр или Юлий, и вспухают гигантские империи, закатываются звезды мудрых полисов.

Вот и благословенный Рим разросся, словно опухоль на плече раба Деметра, опухоль, которая дойдет до горла, задушит умнейшего грека и погибнет вместе с ним. Бедняга Деметр, если б ты умел не только проповедовать умеренность, но и заклинать ненасытность. За что боги наслали на тебя несчастье, с которым не способна справиться ни одна философия на свете? Завтра постараюсь добыть для тебя очередную азиатскую мазь — только поможет ли? Не исцелить нам восточными снадобьями истинно римскую опухоль, не исцелить. С кем стану я вести долгие беседы, когда твой дух решит посетить своих предков?

Уверен, что душа твоя недолго будет блуждать по кругу превращений, о котором ты так любишь рассказывать, словно и сам не раз наблюдал за недоступными человеческому глазу явлениями. Кто знает о своих превращениях в загробном мире? Тут любая неожиданность была бы понятна мне, ибо какие метаморфозы не способна испытать душа даже на обычном земном пути!

Все чаще спрашиваю себя — зачем, зачем стал я подыгрывать этому безумцу?

Простительно диким иудейским пастухам, которые в год смерти его матери Агриппины свидетельствовали о вознесении своего грязного назаретского мессии. Говорят, мессию выдал какой-то дружок за тридцать монет…

О боги! А просвещеннейший римский сенатор Гней Корнелий Тимид продал свое слово за три миллиона сестерциев, и теперь темная толпа убеждена, что потаскушка Друзилла на самом деле вознеслась на небо и слилась с богиней Пантеей. Мало ее братцу объявить себя равным Юпитеру, надо еще и подчеркнуть, что он не простой развратник, а сожитель Всебогини. Даже первую свою любовь не постеснялся он поставить на службу собственной власти и еще сильней надавил на горло римской свободе. С моей помощью — вот что страшно, с моей помощью. Ибо род Корнелиев верно служил принцепсам со всеми их божественными притязаниями только в надежде на возрождение старой доброй республики — подлинного Рима без проскрипций, без диктаторов, без ненасытной алчности, поглощающей остатки чести и разума. Кто укажет ту невидимую черту на пути верноподданности, за которой любовь к Отечеству превращается в беспринципную поддержку узурпатора? Неужели я перешагнул эту проклятую черту, потакая, казалось бы, невинному капризу молодого императора, изменил своему роду, продал единственное свое достояние надежду на свободу? Недаром ведь говорил милетский мудрец Фалес, что надежда суть общее для всех, ибо если у кого и ничего нет, то она есть. А что остается мне — метания, вино, фаларидов бык, изгоняющий меня из пьяных снов?

О боги! Разве вам не смешно, если надо мной насмехается каждый разумный римлянин, не исключая и Марка. Не в деньгах ведь дело, непослушный сын мой, не совсем в деньгах, не только в них…

Ты даже не догадываешься, что куда более страшный меч повис над нашим родом. Ибо в руках моих тайна ссылки поэта Назона, сладкоголосого Публия Овидия Назона, который имел неосторожность видеть и знать слишком многое из того, что поэту в золотой августов век видеть и знать — тем более знать! не положено. За странной его высылкой в варварские Томы кроется едва ли не главный секрет родословной богоравного Калигулы, для которого великий блюститель нравов Август стал не только прадедом, но и дедом…