Боб отступил так далеко, насколько позволял поводок.

Блондинка — столь же интуитивная, сколь и безупречно собранная, — посмотрела на Макани с подозрением.

— Тут что-то не так.

И потому что она не могла вынести незавершённости, Макани протянула руку и с той нерешительностью, что могла бы показаться нежностью, коснулась голой руки бегуньи. И сразу поняла: увиденное было не мысленным образом этой женщины, рождённым жалостью к себе. Пленница была настоящей — сейчас ещё живой, но её морили голодом до смерти, — и она была родной сестрой-близнецом этой убийственной твари.

Блондинка выдёрнула руку, будто почувствовала, как между ними дрожит и мечется переменный ток. Она потерла место, где к ней прикоснулись, и, тяжело презирая, сказала:

— Ты чего на меня так жуть наводишь?

Глаза у неё расширились.

— Ты, значит, по девчонкам, да? Я не по этой части, милая. Найди себе какую-нибудь Джейн-Тарзана — или иди домой и трахайся с зеркалом.

Она подтолкнула очки выше на переносицу и снова побежала. Оглянулась всего раз — с лёгким презрением, не так, словно ожидала погони, а так, будто знала по опыту: если она кого-то оттолкнула, то оттолкнула надолго.

Охваченная внезапной решимостью, Макани поспешила с Бобом через улицу к машине. Она завела двигатель и подождала, пока блондинка почти не скроется из виду, и только потом выехала на дорогу и поехала следом на расстоянии.

Ехавший рядом — шотган, но без дробовика, — Боб издал хрипловатый звук, будто задавал вопрос.

Пока вела машину, Макани сказала:

— Не знаю. Что я делаю, а? Почему мне всё время кажется, что я должна что-то сделать? Не то чтобы я видела их мысли — от этого у меня неприятности, — а от того, что у меня эта опасная навязчивая потребность что-то с этим делать.

Последнее, чего хотел любой досочник, — это отвечать за кого-то, кроме своей семьи и друзей-сёрферов. Когда отдаёшь сёрфингу жизнь — либо целиком, либо, как она, настолько, насколько можешь после того, как потратишь на зарабатывание денег как можно меньше часов, — весь смысл в том, чтобы вежливо показать средний палец всем и каждой общественной силе, которая норовит загнать тебя в загон, оседлать и сломать, как дикого коня. Время станет твоим тюремщиком, если ты ему позволишь. Вневременное море — это свобода, а жизнь сёрфера в идеале должна проживаться всегда в настоящем мгновении, без стремления и борьбы, просто, без зависти, которая и к сожалениям о прошлом ведёт, и заставляет смотреть в будущее ценой того, что есть сейчас. Те, кто хочет изменить мир, наверняка нанесут ему страшный вред; а те, кто любит мир таким, каким он им достался, кто сторонится политики и теорий, могут обнаружить в себе благодать, равную благодати моря; могут прожить жизнь, которая станет прекрасной линией каллиграфии, написанной не чернилами, а солнечным светом и морской пылью, — линией, которую вырезаешь на воде, когда ведёшь доску по лицу волны, и от которой не остаётся ни следа, когда ты уходишь с этой планеты, — ни пятна, ни обломков.

Неутомимая бегущая блондинка свернула с Океанского бульвара налево, на улицу Пуансеттии — улицу очаровательных домов самых разных стилей, как и большинство уютных улочек в Виллидже. За годы здесь кое-где приподняли тротуары, чтобы дать место корням деревьев; поэтому она бежала по асфальту, а машин в этот час было немного — туристический сезон уже прошёл.

— Что за человек способен заморить до смерти сестру-близнеца? — спросила Макани.

Боб заскулил.

— Ну да, мы знаем, какой. Грязные сумасшедшие калифорнийские девчонки.

В тот день, когда она шесть лет назад уехала с Оаху — против воли семьи, — двоюродная бабушка Локемеле, которая ни разу не бывала за пределами островов, предупредила её: Держись подальше от грязных сумасшедших калифорнийских девчонок и от болтливых мерзких парней, — и с этими наставлениями торжественно согласились бабушка Колокеа и дядя Пилипо, плакавший навзрыд.

Она прижалась к бордюру и остановилась, снова тронувшись вперёд только когда бегунья почти скрылась из виду. Три квартала — и налево на Третью авеню, ещё налево на Орхидею, обратно к Океанскому бульвару и направо, потом ещё направо — и снова в глубь города, по улице Нарцисса. Женщина была машиной для бега; маршрут у неё, очевидно, был запрограммирован: на перекрёстках она ни разу не замешкалась и ни разу не оглянулась. Она бежала по параллельным улицам, названным цветами, так что её следующий шаг легко угадывался, и можно было время от времени позволять ей выходить из виду.

Макани сказала Бобу:

— Да у неё этими ягодицами можно орехи колоть.

И пёс ухмыльнулся ей.

Она уехала с Оаху в двадцать лет — боялась, что, оставаясь рядом с семьёй, со временем из-за своего страшного дара отдалится от них. Они были хорошими людьми; однако прикосновение, объятие, поцелуй показывали бы ей только их тёмные мысли. Она отказалась от своего островного первородства, чтобы сохранить в сердце любовь семьи, без которой не могла бы жить.

Наконец белокурая бегунья остановилась у серебристого спортивного «Мерседеса»-кабриолета с опущенным верхом, открытого солнцу. Припарковавшись у бордюра в квартале от неё, Макани видела, как женщина выхватила полотенце из ниши за двумя ковшеобразными сиденьями и промокнула потное лицо, шею и руки-ноги.

Слежка усложнялась, когда преследуемая и преследовательница катились на резине. Макани надо было держаться достаточно далеко, чтобы не быть замеченной, позволяя другим машинам вклиниваться между её «Шеви» и «Мерседесом» — тем более что её глубоко кастомизированный «Шевроле» 1954 года бросался в глаза и не давал той анонимности, что была у большинства автомобилей. И всё же ей нужно было проскочить те светофоры, которые блондинка успевала пройти, — иначе она бы отстала на перекрёстке.

Она ни разу не оказывалась достаточно близко, чтобы прочитать номер на табличке кабриолета — а это была минимальная информация, которая ей требовалась. Но когда блондинка въехала на парковку супермаркета Gelson’s, у Макани появился шанс записать номер и, возможно, узнать больше.