— Если захочешь поговорить, ты знаешь, где меня найти.

Дверь закрывается. Я сижу в тишине, чувствую, как снизу доносятся глухие удары басов. Потом разворачиваюсь к мониторам и открываю камеры у её дома. Сэйдж стоит на крыльце, ждёт мать. Она оглядывается по сторонам, и я понимаю, что она ищет камеры, ищет меня. Находит одну, направленную на неё, и смотрит прямо в объектив, несколько секунд не отводя взгляд, потом отворачивается. Я мысленно улыбаюсь этому. Она чувствует, что я рядом, и ей это нравится.

Когда они зашли в дом с матерью, я перевожу взгляд на свой рабочий стол. На нём лежит папка. Я собирал информацию о родственниках матери три года. Бабушка, дедушка, их дом, их привычки. Но я так и не решился открыть её — потому что если открою, могу захотеть встретиться или привязаться. Да и что я им скажу при встрече? Что их дочь муж считал шлюхой, которую убил муж на глазах их внука? Или что я их внук, который вырос в доме, где вместо ковров кровь?

Я беру папку в руки, пальцы скользят по шершавому картону. Сегодня впервые думаю о нормальной семье. С женой, которая смотрит теплом на меня. С детьми, которые не боятся своего отца. Раньше такие мысли казались смешными. Как монстр может мечтать о семье? Но Сэйдж… с ней всё иначе. Можем ли мы быть вместе, как нормальные люди? Думаю, что нет. Но достойны ли мы любви? Достоин ли её любви я?

Пальцы замирают на обложке. Я чувствую, как бьётся моё сердце в груди. Делаю вдох. И наконец, спустя столько лет, решаю открыть папку. Первая страница — фотография бабушки. Она сидит в кресле, держит на коленях кошку, улыбается. Я замечаю сходство её лица с моей матерью, и внутри что-то ёкает.

Спустя время я закрываю папку и кладу её на стол. Информация о бабушке и дедушке отпечаталась в голове и не давала мне покоя. Они живут совсем близко, в соседнем штате, дорога туда займёт примерно один день.

Я был их единственным внуком. До того, как отец убил мать, мы часто виделись. Бабушка всегда совала мне сладости, гладила по голове и называла «мой маленький самурай». Её руки пахли мукой и корицей, а в доме всегда пахло выпечкой и травами — этот запах я запомнил на всю жизнь.

А дедушка играл со мной в шахматы и учил правильно держать нож и вилку, показывая на своём примере, из-за чего отец всегда злился и наказывал меня. Дед не лез с объятиями, но его молчаливая забота запомнилась мне даже сильнее, чем бабушкины сладости.

После похорон отец запретил им приближаться, пригрозив убить, если попробуют появиться в нашей с ним жизни. Они испугались и отступили. Пока я был ребёнком, он внушал мне то, что они плохие, как мать, и чтобы я это усвоил, подкреплял свои слова силой. И я усвоил, что если вдруг спрашиваю о них, то за моим вопросом последует боль. Порой мне казалось, что он меня воспринимает так же, как своих дрессированных псов, которых тоже учил выполнять команды, только в их случае был электрошокер, а в моём — деревянная катана.

Сейчас мне двадцать три, и прошло девятнадцать лет с тех пор, как я их видел. И только сейчас, после того как я встретил Сэйдж, мне кажется, что отец делал многое неправильно.

Я встаю, беру чехол с катаной из угла комнаты, спускаюсь вниз и выхожу на улицу. Мне нужно подумать и проанализировать всё. И лучше всего мне помогает думать тренировка. Мотоцикл стоит там же, где я его оставил несколько часов назад, — возле входа в Логово. Когда я следил за Сэйдж по камерам, я решил пойти пешком до кинотеатра и ждать, когда она выйдет. Когда она вышла, она не заметила меня, и я последовал за ней тихо, словно тень, пока не увидел, как какой-то парень к ней подкатывал.

Сейчас я возвращаюсь к своему железному коню, закидываю чехол за спину и завожу двигатель.

Дорога до заброшенного завода занимает двадцать минут. Привычное дело и до боли знакомая дорога, которую я осилил бы с закрытыми глазами. Раньше я часто зависал там, когда хотел подумать.

Заброшенное здание встречает меня тишиной. Здание выглядит потрёпанно: серые стены в выбоинах, окна разбиты, и кое-где торчат осколки, похожие на зубы.

Я паркую мотоцикл у входа, снимаю чехол и захожу внутрь. В нос бьёт затхлый воздух, смешанный с запахом ржавчины и сухой штукатурки. Тишина... И её нарушает лишь звук моих шагов по старому бетонному полу.

Я решаю снять свою куртку и майку и как последний штрих стаскиваю ботинки. Босиком стоять на бетоне приятно, холод пробирается от пяток к икрам, и это помогает мне сосредоточиться.

Вытягиваю катану из чехла и осматриваю её. На лезвии видны потёртости от тренировок, но кромка всё равно остаётся острой, как бритва. Провожу пальцем по хамону, линии закалки, чтобы убедиться в остроте. Клинок тускло блестит в луне, которая заглядывает через дыру в крыше, словно радуется тому, что я снова взял его в руки.