— Вызовете? — сказала Лоретта. — Мне теперь называть вас «ваше королевское высочество»? Или «ваше величество»? Ну что ж, давайте, вызывайте полицию. Вы думаете, они ворвутся в спикизи, учитывая, то за то, чтобы делать вид, будто его не существует, им и платят? А если и ворвутся, то после облавы руководство заведения просто переломает вам ноги или, может, пустит пулю в голову?

До сих пор Капитан смотрел на мир как на планету простачков — жертв, которых только и надо, что водить за нос. Эта пара, вторгшаяся в его владения, не была ни деревенщиной, ни доверчивыми светскими ротозеями. Их нельзя было запугать угрозами, подавить напыщенным видом или завалить лавиной слов. Капитан вдруг понял, что обычные его финты и широкие жесты тут не сработают. Привычное высокое мнение о себе потекло, как сценический грим под слишком жаркими лампами, и наружу проступило что-то от мальчишки, которым он когда-то был. Круглое лицо налилось обиженной злобой, и впервые на моей памяти он заблестел от пота. В глазах стояли и ярость, и растерянность, и страх. Так выглядит трудный ребёнок, когда сам себя заводит до истерики. Нижняя губа у него задрожала. Он сжал правую руку в кулак.

Франклин оттеснил Лоретту плечом и схватил этого несостоявшегося нападающего за запястье — чуть ниже кулака. Другой рукой он стиснул Капитану горло и так вжал его в стену, что вечно бледное лицо моего хозяина налилось приятным для меня оттенком красного.

— Успокойтесь, Фарнам. Не глупите. Всё кончено. Вы сами это знаете. Нам не нужно смотреть ваши бумаги. Ни один суд не позволил бы человеку, не состоящему в родстве, — карнавальному зазывале или кем вы там себя числите — удочерить ребёнка с таким недугом, как у этой девочки, и выставлять её напоказ.

— Вы ни черта не понимаете, на что судья пойдёт за деньги, — заявил Капитан, брызжа слюной. — Такие, как вы, ни черта не понимают.

Время от времени оркестр проигрывал несколько тактов, поддерживая то, что Бадди Бимер творил на сцене. Музыка доносилась будто издалека, из другого мира.

Гнев Франклина не делал его голос острым, как у жены. Он говорил тоном прокурора, спокойно раскладывающего перед судом дело против обвиняемого.

— Даже если какой-нибудь бессердечный и продажный судья и вправду настолько низок, что продастся такой мелкой швали, как вы, это всё равно не осталось бы в открытых документах. Значит, речь идёт о похищении ребёнка. За такое вас отправят на электрический стул, Фарнам. Но если вы умны, до суда дело не дойдёт. Как бы нам ни хотелось увидеть вас за решёткой, мы не можем допустить, чтобы фотографиями этой девочки пестрели таблоиды и чтобы тупорылые читатели этих помоечных листков таращились на неё и получали свой грязный маленький кайф.

Капитан был уверен в моей зависимости от него и в том, что я не осмелюсь рискнуть, попытавшись устроить свою жизнь иначе и лучше, чем он мне её устроил. Он мог бы попробовать оторвать руку Франклина от своего горла, но не сделал этого. Возможно, боялся, что не сумеет. Он попытался стряхнуть Франклина с презрительной ухмылкой и балаганной бравадой.

— Вы увидели Алиду на сцене на несколько минут и решили, что всё про неё знаете. Вот честное слово, вы меня прямо в ярость приводите — вы, заносчивые задаваки, вы, снобы. Чёрный вторник вас не задел, миллионы без работы, а худшее ещё впереди, а вы скользите мимо всего этого, будто вас не касается, и потому думаете, что знаете всё на свете. Так вот, вы ничего не знаете об этой девочке. Она получает своё предназначение и смысл жизни от сцены. Своего отличия она не стыдится. Ей нравится внимание, нравится, как ею восхищаются. Одним своим видом она просвещает людей, учит их капризам Природы, и это честное дело.

— Я это ненавижу, — сказала я. — Каждый раз я понемногу умираю. И только потому до сих пор по-настоящему не умерла, что думаю, что вы бы тогда заспиртовали мой труп и продолжали выставлять меня в большой банке, вам уже не пришлось бы ни кормить меня, ни давать мне место для сна, а прибыли было бы больше при меньших хлопотах. Я вам такого шанса не дам.

Все уставились на меня: Капитан — с острым раздражением и неверием, Франклин и Лоретта — с сочувствием и какой-то светлой болью, от которой мне показалось, будто после всех этих лет на сцене меня впервые увидели по-настоящему.

— Мне так жаль, милая, так жаль, — сказала Лоретта.

Со мной ещё никто никогда не говорил с такой нежностью. Не знаю, почему я сняла капюшон, позволив волосам рассыпаться по лицу. Может быть, мне хотелось напомнить ей: во мне есть часть, которую любому было бы нетрудно полюбить, если бы можно было забыть о том, что скрывает моя одежда.

— Ах ты, неблагодарная сучка, — сказал Капитан. — После всего, что я для тебя сделал, после всех хлопот, на которые ради тебя пошёл. Если бы не я, твоя мать задушила тебя и выбросила твой мёртвый труп на свалку — крысам на корм.

У него было припасено ещё многое — и куда худшее. Мой многолетний хозяин, возможно, ещё долго изливал бы на меня свою злобу, но, наверное, спустя полминуты Франклин отпустил его горло только затем, чтобы ударить его в лицо.

Хотя я человек мирный, в этом случае признаюсь: внезапное насилие согрело мне сердце.

Капитан вовсе не был склонен защищаться, если требовалось столкнуться лицом к лицу. Подозреваю, он был из тех, что предпочитают наносить расплату ножом в спину. Прижимая ладонь к кровоточащему носу и пошатываясь, он боком добрался вдоль стены до жёсткого стула со спинкой, который жалобно запротестовал под тяжестью его тела.

Голос его, приглушённый тем, что он сжимал ноздри, стараясь унять кровь, прозвучал глухо:

— Это было нападение и побои. За нападение и побои можно сесть в тюрьму.

— Когда мы разберёмся с делом, которое привело нас сюда, — сказал Франклин, — я сам отвезу вас прямиком в полицейское управление, чтобы вы могли оформить на меня дело за нападение и побои, а я оформлю на вас дело за нарушение законов этого штата о защите детей и за прочие преступления против несовершеннолетней.

— Вы мне нос сломали.