— И при этом — высшая концентрация. — Куратор снова перебил ведущего учителя, будто и не заметив. — Часами сидишь над водой и ждёшь. Ничего не происходит. А потом наступает один-единственный миг — и нужно сделать одно верное движение. Не два. Одно. Фокус на процессе, а не на результате.

— При всём уважении, господин куратор. — Корч всё-таки не сдержался. — Там, на площадке, не рыба, там ребёнок, и вы загнали его в симуляцию на пять ступеней выше его уровня.

— Я знаю, на сколько ступеней, — мягко отозвался Окабэ и больше ничего не прибавил.

Корч покраснел от негодования, но спорить не стал. О странностях Окабэ Киичи были наслышаны все: говорили, он способен часами не проронить ни слова, а потом одним движением решить судьбу человека. Куратор Академии не обязан был объясняться перед ведущим учителем заштатной школы, и оставалось ждать.

А угроза-то была настоящей. «Напыщенный засранец, — Корч стиснул зубы, глядя на угловатую фигурку за стеклом. — У парня же каналы выжжет к чертям. В лучшем случае — незачёт и неделя в лазарете. В худшем…» О худшем думать не хотелось, ведь ответственность, если что, ляжет не на куратора, который завтра упорхнёт обратно в свою сияющую Академию, а на школу, на него, Корча.

Окабэ между тем не отрывал взгляда от Миккона, и в этой его неподвижности проступало что-то рыбье, холоднокровное — он и моргал-то реже, чем положено живому человеку. Голову куратор брил почти наголо, оставляя седеющий ёжик, кимоно носил старого, давно вышедшего из обихода кроя, и только пласталевые накладки на запястьях, обязательные для мастеров Стремительности, выдавали, что человек этот всё же из нынешнего века, а не шагнул сюда прямиком из какой-нибудь древней хроники. Корчу рядом с ним всегда делалось зябко.

— Вижу, вы за него переживаете, Корч. — Киичи чуть склонил голову, не отводя глаз от поля. — Это хорошо, учитель и должен. Но Сэт не так прост, как вам кажется.

— Какое там «не прост». — Корч устало махнул рукой. — Середнячок, каких пруд пруди, тихий, упёртый, ничей. Я таких за тридцать лет сотни выпустил, и они не становятся Рыцарями, господин куратор, они становятся… никем. И это не их вина — просто так устроено.

— С водой я связан тесно, — невпопад произнёс Окабэ, будто не слыша. — На Танцующей Рыбе многое повидал. Вода течёт, обходит, принимает форму. А вот огонь для меня всегда был загадкой, в нём нет плавности, нет переходов, только взрывная мощь — там, где её никто не ждёт.

«Какая уж тут мощь», — мрачно подумал Корч и хотел было ответить вслух, но не успел.

И в самый последний миг — раньше, чем Окабэ повёл рукой, — по корявым, угловатым движениям мальчишки прошло что-то лишнее — багровый отсвет там, где на Пути Боли цвету взяться неоткуда. Огонь. Корч потом сам себе не поверил, списал на усталость и блик стекла, но в ту секунду готов был поклясться, что отсвет качнулся вбок — потянулся к визостеклу, прямо туда, где стояли они и смотрели, как тянется пламя свечи, когда рядом приоткроют дверь.

Корч моргнул — и отсвет пропал. Блик визостекла, сказал он себе, усталость, мало ли. Но сердце вдруг заколотилось часто и нехорошо, и унять его не выходило.

А куратор Стремительности, повидавший воду во всех её обличьях, смотрел на гаснущую симуляцию так, словно встретил призрак.

Окабэ повёл рукой — единственный, едва уловимый взмах, молниеносность в чистом виде, — и симуляция оборвалась, а Миккон по инерции ещё доводил связку в пустоту.

— Достаточно, — тихо сказал куратор. — Я увидел то, что хотел.

— И… что же вы увидели? — осторожно спросил Корч.

Окабэ не ответил. Чуть приоткрыл рот в редком подобии удивления, склонился над консолью и поставил подпись — Корч не сразу разобрал, под чем именно, а когда разобрал, не поверил глазам.

Приказ о зачислении. В Академию эволюции.

— Постойте! Но он же не прошёл экзамен, вы сами его прервали! Пятый кю не может…

Но куратора в комнате уже не было, Окабэ наморщил лоб, прикрыл глаза — и просто исчез, так и не сказав ни слова, ведь Путь Стремительности позволял мастеру не только рвать пространство, но и мгновенно переноситься в любое знакомое ему место.

Корч остался один на один с опустевшим креслом и подписанным приказом. Экзамен целого курса оборвался на первом же кандидате, на слабейшем, и что проверяющий разглядел в той провальной попытке давно списанного мальчишки, Корч не понимал. Понимал он одно — холодок под лопатками не отпускал, будто он чудом не прошёл мимо того, чему в Академии давно отвыкли давать имя. Корч поёжился, сунул приказ в папку и тяжело поднялся к себе.

Выныривать из метаката — всё равно что заново родиться, только наизнанку: тебя выкручивает, протаскивает медленно сквозь какой-то зудящий жар, и держатся на ногах после этого не все. Сэт удержался, поморщился, и только; кое-как расправил плечи, выдавил из побелевших губ что-то отдалённо похожее на вежливую улыбку в сторону пустого визостекла — порядок есть порядок — и, не дожидаясь больше ничего, дал дёру к себе.