Но не успел он, как следует, проникнуться скорбью и самобичеванием, как его посетила новая страшная мысль. Проклятая псина все это время была заперта в квартире! Вода? Еда? Что, если успела околеть?!

Он поднялся и торопливо зашаркал к подъезду.

Пока выуживал связку ключей, провалившуюся в подол пальто, он машинально водил глазами по прибитой рядом с дверью доске объявлений.

«Ремонт компьютеров на дому»

«Сниму комнату\квартиру в вашем доме. Не агентство!»

«Услуги сантехника. Дёшево»

«Помощь зависимым. Реабилитация, заработок, проживание»

Невольно задумавшись о хлебе насущном, Коля оторвал корешки с телефонами от «сниму комнату» и «помощи зависимым». На материнскую пенсию больше рассчитывать не приходилось....

Не успел он зайти домой, как в дверь настойчиво застучали.

Он отворил и с удивлением проследил, как в квартиру забежала целая и невредимая Линда. Процокала, как заведено, по всем комнатам и улеглась на свое место - свернутое одеяло под обувной полкой.

– Где тебя черти носили, алкаш?!

– В дурку загремел, - ошалело ответил Коля зверюге, на секунду уверившись, что это она с ним заговорила.

– Свинья ты! Даже на девять дней не соизволил явиться!

Он почувствовал болезненный тычок и, потеряв равновесие, пошатнулся, цепляясь за развешенные на крючках куртки.

Тётя Мила маршевым шагом протопала в прихожую и остановилась по центру, принюхиваясь и похлопывая по ладони собачьей миской.

– Пропился? – поинтересовалась она, не учуяв запаха спирта.

Коля выровнялся и виновато кивнул.

– Про собаку даже и не вспомнил!
– гневно прошипела она и тут же с оскорбительным презрением добавила, - Впрочем, что с тебя взять? Ты и про мать не вспомнил. Хорошо, что у меня есть ключи, а то бы...

Она умолкла, сверля его ненавидящим взглядом, потом спросила:

– Все деньги пропил?

Коля снова кивнул.

Женщина сморщилась, словно попробовала на вкус что-то гадкое, потом сунула ему в трясущиеся руки миску и шагнула к выходу.

– Я ей кашу на два дня приготовила. В холодильнике. И на этом умываю руки.

– Спа-сибо, - заикаясь, промямлил Коля, пытаясь скорчить благодарную мину.

Запасные ключи были демонстративно повешены на гвоздик, дверь за соседкой закрылась. Коля постоял некоторое время, вслушиваясь в непривычную тишину в квартире, потом, не разуваясь, прошел в свою комнату и ничком повалился на диван.

Проснулся он уже поздним вечером. В квартире было тихо и темно. Хотелось жрать. Он скинул, наконец, ботинки и вонючие тряпки, в которых гваздался по присутственным местам, в одних трусах добрел до холодильника и распахнул его.

Тот был пуст, если не считать кастрюльки с собачьей жратвой. Он приоткрыл крышку и понюхал. Пахло вкусно! Перловкой, мясом и маслом!

Сидя на кухне и жадно чавкая, он кидал виноватые взгляды на сидящую рядом Линду. Из-за густой чёлки глаз её было не видно, но Коле всё равно мерещился на собачьей морде молчаливый упрёк.

– Не ссы, Шурка, я о тебе позабочусь! – ободряюще пробормотал он с набитым ртом и нехотя кинул ей выловленный из каши кусочек каких-то мясных обрезей.

Та поймала его на лету и нетерпеливо переступила передними лапками, ожидая добавки.

...

Линда, на самом деле, была не маминой, а Колькиной собакой. Да и не Линда она была вовсе, а Шурка-Обтирщица. Пока Колька ещё числился разнорабочим в трамвайном депо, Шурка была местной достопримечательностью. Такой грязной и жалкой, что с ней не желали хороводиться даже бродячие псы. Вечно в мазуте, со скатанной и кишащей блохами шкурой, почти слепая из-за слипшейся и увешанной репейниками длинной «чёлки» - она была живым олицетворением изгоя.

Мужики и бабёнки в депо жалели её, подкармливали. Подкармливал и Колька, пока мать ещё была на ногах и собирала ему узелки с обедами.

А когда начальство не выдержало и попёрло, наконец, Кольку с работы, он в порыве пьяного великодушия забрал Шурку-Обтирщицу с собой. Сунул дрожащее, пахнущее мазутом и говном тельце за пазуху и понёс домой – маме.

Пожилая женщина сначала, конечно, схватилась за сердце и даже попыталась выставить обоих обратно за дверь, но потом отмякла, набрала в ванну воды и до глубокой ночи намывала псину.

После банных и парикмахерских процедур выяснилось, что Шурка – белоснежная болонка, которую мать тут же нарекла благородным именем «Линда» и запрещала сыну даже вспоминать про Обтирщицу.