Его губы коснулись моей шеи. Горячие, влажные. Он целовал пульсирующую венку, вдыхая аромат моей кожи, и его руки скользнули по моей талии, жестко и властно прижимая меня к себе. Мои пальцы сами собой зарылись в его густые, золотые волосы. Я не могла сопротивляться этой дикой, первобытной силе, которая исходила от него.

Это не было похоже на те галантные, скучные поцелуи рук, к которым я привыкла. В этом была животная жажда, предверие битвы. Его губы накрыли мои. Сначала нежно, пробуя на вкус, а затем, когда я ответила на поцелуй, приоткрыв рот, он смял мои губы с пугающей, жадной страстью. Его язык проник внутрь, исследуя, подчиняя. Я задыхалась от нахлынувшего желания, мои ногти впивались в ткань его камзола. В этот момент я забыла о короле, о матери, о том, что Лотарингцы — враги дома Валуа. Были только его горячие губы, жесткие руки, скользящие по моему бедру сквозь тонкую ткань сорочки, и пульсация крови в висках.

Внезапно где-то в глубине коридора хлопнула дверь, и раздался пьяный, надрывный крик — кто-то из швейцарских гвардейцев затеял драку. Этот звук, грубый и уродливый, разрушил колдовство.

Генрих резко отстранился. В его глазах еще плескалась темная, мутная страсть, но разум уже брал верх. Он тяжело дышал, глядя на мои припухшие, влажные губы.

— Нам нужно идти, моя королева, — тихо сказал он, поднимая с пола мой бархатный плащ и заботливо укутывая мои дрожащие плечи.

Он поклонился, на этот раз почтительно, но в его взгляде читалось обещание. Обещание, от которого по моей спине побежали мурашки восторга и ужаса. Он растворился в темноте коридора так же внезапно, как и появился.

Я осталась одна, прислонившись к ледяному камню стены. Мои колени подкашивались, а губы горели от его первого, запретного поцелуя. Возвращаясь в свои покои, я не замечала ни страшных теней Лувра, ни запаха тления. Я несла в себе эту новую, горячую тайну, не подозревая, что за этот короткий миг слабости мне придется расплачиваться кровью, слезами и отрезанными головами тех, кого я любила. Но если бы дьявол в ту ночь предложил мне вернуть время назад, я бы ни когда, ни за что не отступила от этого окна.

Глава 3. Глаза Медузы

Говорят, что Медуза Горгона обращала людей в камень одним лишь своим взглядом. Те, кто сочинял эти древние мифы, просто ни когда не встречали мою мать. Екатерине Медичи не нужны были змеи вместо волос, что бы заставить кровь стыть в жилах. Ей достаточно было просто посмотреть на вас своими тяжелыми, немигающими глазами, цвет которых напоминал болотную воду, чтобы вы почуствовали себя мышью, парализованной перед броском гадюки.

После той ночи в коридоре я летала как на крыльях. Я была глупой, опьяненной первым глотком страсти девченкой. Мне казалось, что наша с Генрихом тайна скрыта от всего мира. Мы обменивались мимолетными взглядами на мессах, наши руки случайно соприкасались, когда он подавал мне перчатку. Я думала, что мы невероятно осторожны. Какая непростительная, самоубийственная наивность. Если у стен Лувра были уши, то у моей матери были глаза в каждой замочной скважине.

Кара настигла меня на третий день.

Вечером должен был состояться большой прием в честь послов Савойи. Дворец гудел, готовясь к торжеству. Я сидела в своих покоях, когда дверь без стука отворилась, и на пороге возник мадам де Сов, одна из "летучего эскадрона" матери — тех красивых, безжалостных фрейлин, чьими телами Екатерина расплачивалась за политические секреты.

— Ее Величество королева-мать желает видеть вас, принцесса, — произнесла она с вежливой, но пустой улыбкой. — Немедленно.

Внутри у меня все оборвалось. Жилонна, расчесывавшая мои волосы, выронила гребень. Я встала, стараясь сохранить на лице маску высокомерного спокойствия, и пошла вслед за фрейлиной.

Покои Екатерины Медичи находились в самом сердце Лувра, но воздух сдесь всегда казался другим. Он был тяжелым, пропитанным запахом амбры, жженых трав, старой бумаги и чего-то неуловимо-сладковатого. Придворные шептались, что так пахнут мышьяк и аконит, которые флорентийка добавляет в свои знаменитые духи.

Когда я вошла, мать стояла спиной ко мне, рассматривая какую-то астрологическую карту на массивном дубовом столе. На ней было ее неизменное глухое черное платье, которое она носила в знак траура по моему отцу, хотя с его смерти прошли уже годы.

— Оставь нас, — бросила она мадам де Сов, не оборачиваясь. Дверь тихо закрылась. Мы остались одни.

Мать медленно повернулась. В ее пухлых, покрытых дорогими перстнями руках была сжата тонкая хрустальная пробирка. Она посмотрела на меня, и под этим тяжелым, липким взглядом я почуствовала, как съеживается моя душа.

— Маргарита, — ее голос был тихим, почти ласковым, и от этого становилось еще страшнее. — Ты растешь. Твоя грудь налилась, а глаза блестят так же, как у тех уличных девок с улицы Сен-Дени, когда им бросают золотой экю.