— Попробуйте сначала так, — сказала она. — А потом добавьте каплю соуса, только учтите, он особенный. Наша секретная рецептура, такого больше ни где не найдёте.

— Секретная говоришь? — Арад приподнял бровь. — Что ж, попробуем.

Хельмут только хмыкнул и придвинул миску ближе.

Арад поддел хинкали за хвостик, неторопливо, будто взвешивал товар на рынке. Хельмут свой подцепил сразу двумя пальцами и едва не выронил, когда тесто прогнулось под тяжестью начинки бульона. Оба надкусили верхушки одновременно.

Янтарный отвар хлынул им в рот, и пара старейшин замерла с мисками у подбородков, разом забыв о приличиях. Скулы ходили ходуном, глаза уплыли куда-то сквозь стену, и над столом повисла такая тишина, будто в зале вдруг никого не осталось. Арад медленно опустил недоеденный хинкали обратно в миску, положил пальцы на край стола и выдохнул через нос. Хельмут хрустнул оставшимся куском, ладони его хлопнули по столешнице так, что кувшин подскочил, а плечи поплыли вверх, будто под жилет насыпали ваты.

— Однако, — произнёс Арад куда-то в сторону окна.

— А-ах, — выдохнул Хельмут через набитый рот.

Арад открыл глаза, покосился на соседа, и уголок его рта предательски дрогнул.

— Не подавись.

— Угу. Теперь оценим ваш секретный соус.

Оба потянулись к креманкам. Арад макнул кончик следующего хинкали, самую малость, как проверяют воду на температуру. Хельмут зачерпнул ложкой от души и опрокинул добрую порцию прямо сверху.

Марен было дёрнулась, но я взглядом показал ей «не надо».

Старейшины откусили одновременно.

Секунду они жевали с тем же умиротворённым выражением, что и минуту назад, а потом…

ПЫХ!

Глаза обоих выпучились. К лицам притекла кровь.

Арад вздрогнул всем корпусом и вскинулся за кружкой, но пальцы замерли на полпути. Лоб покрыла испарина, брови сошлись у переносицы, и он медленно выдохнул сквозь сжатые зубы.

Хельмут побагровел до лба, на висках проступили вены толщиной с верёвку, одна его рука вцепилась в ворот рубахи, другая — в край стола. По залу прокатился глухой утробный рык, и рыбак за соседним столом отшатнулся со своей миской. Тобиас у стойки незаметно сжал кулак.

— Горит- горит! — засипел Арад. — Марен, ты что туда…

— Обманули! — БАМ! Хельмут грохнул кулаком по столу, и кувшин подпрыгнул второй раз. — Я тут живого места не…

Договорить он не успел. Ярость на его лице запнулась на полуслове, выражение поползло вниз, а затем разом обмякло. Каменная маска растеклась в улыбку, широкую, почти детскую, и такой подозреваю на этом лице никто никогда не видел.

Кончики пальцев порозовели. Мозолистые ладони легли на стол открыто, вверх. У Арада сошла напряжённая складка между бровей, плечи осели, и в горле родился долгий, глубокий стон, какой обычно издают, войдя в натопленную баню с мороза.

— Арад, — осторожно позвал Хельмут. — Арад, ты это чувствуешь?

Арад чувствовал и чувствовал хорошо. Он пристукнул кулаком по столу так, что креманка подпрыгнула, откинулся на спинку и выдохнул на весь зал:

— Мастерица! Мастерица у нас Марен, и откуда только такие руки.

Слово прокатилось по столикам от угла к выходу. «Мастерица, слыхал», «Мастерица наша», и кто-то из задних рядов уже махал Тобиасу: «Нам три!», «Нет, пять!». Льют протолкался к стойке и положил ладонь на артефакт оплаты с таким видом, будто присягу приносил, а не заказ делал.

Марен сияла, и впервые за все эти дни её плечи развернулись без оглядки на чужие взгляды.

Я подхватил чистый поднос и направился к дальнему столу, когда краем глаза выцепил Герхарда. Старейшина отставил миску в сторону и смотрел только на внучку, следя за каждым её движением, словно боялся моргнуть и пропустить что-то важное.

У единственного глаза набухла капля, медленно сползла по шраму и исчезла в седой щетине.

Когда я проходил мимо, Герхард мягко перехватил мою руку крюком, а живой ладонью стиснул так, что кости хрустнули.

— Спасибо, Ив, — тепло сказал он.

…

Солнце уже цепляло воду краешком, когда я завернул в чистую ткань дюжину паровых хинкали и креманку с соусом, а Рид беззвучно скользнул за мной через заднюю дверь, чтобы не попасться на глаза местным детишкам.

На главном причале в это время уже покачивался мой плот, я распустил парус наполовину, и южный ветер неторопливо подхватил его, выводя судно на воду.

На западном причале стояли трое старейшин, и каждый из них держался по-своему. Арад в который раз поправлял пряжку на жилете, Хельмут прижимал кулак к бедру, а Герхард неспешно опирался на перила крюком.