Шрифт:
«Выдумывать достовернее правды» — таков был принцип Дефо-писателя. Это, на свой лад сформулированный, закон творческой типизации. «Он мог, — пишет биограф о Дефо, — дать достоверный отчет о событиях, а если событий никаких не было, он мог столь же достоверно их выдумать». Автор «Робинзона» был мастером правдоподобной выдумки. Он умел соблюдать то, что уже в позднейшие времена стали называть «логикой действия» — убедительность поведения героев в обстоятельствах вымышленных или предполагаемых.
Допустим, шторм… И Дефо составляет книгу-отчет о невероятном урагане (за полтора десятка лет до «Робинзона»). Или — привидение! Историю с привидением Дефо изложил правдоподобно настолько, что так и не могут разобраться, выдумано ли все здесь от начала до конца или же действительно что-то кому-то померещилось. Однажды Дефо написал памфлет, направленный против себя самого, он «выдумал» себе противника. «Разоблачение» удалось до такой степени, что Дефо поставили к позорному столбу. Он, конечно, не хотел такого результата. «Автор искренне думал, когда писал, что ему не придется оправдывать себя», — огорчался Дефо. Но, в сущности, он лишний раз подтвердил свое умение «правдиво выдумывать».
Публика, для которой предназначал свои сочинения Дефо, не привыкла к выдумкам. Авторитет печатного слова учрежден был Священным писанием — «словом истинным», и такая же истинность, каноническая, требовалась от каждой книги. Всякая книга должна была наставлять на «путь истинный», поучая или сообщая полезные сведения. Читали и «выдумки», хотя в среде Дефо это не поощрялось, но уж, по крайней мере, зная, что — выдумки.
«Правда» против «вымысла» — таков путь движения литературы нового времени, реакция на средневековый роман и поэзию, полные чудес, фантазии, небывальщины. Вымысел и не должен был походить на «каждый день». Еще в шекспировскую эпоху не очень-то увлекались «правдой». Публика из разных слоев общества предпочитала невероятное, чрезмерное, потрясающее, героическое и, вместе с тем, освященное авторитетом предания, того, что было. Словом, все, на чем помешался Дон Кихот и чем завоевал сердце Дездемоны благородный мавр, рассказывая удивительную и в то же время достоверную повесть своей судьбы.
Пуританская традиция, на которой вырос Дефо и которая становилась в английской духовной жизни господствующей, все это отвергала. Если учесть, сколько же нужно было отвергнуть как «вымысел» и «вред», то получалась фактически художественная литература как таковая — ее по-английски издавна обозначают словом «вымысел». Как «разврат» пуритане преследовали театр, о чтении романов говорили — «предаваться пороку». Они доходили в этом до изуверства, до крайностей доктринерства. Но, с другой стороны, в самом деле традиция «чудес» отживала свое.
Вспомним, как в первом из романов нового времени, в «Дон Кихоте», поступают с романами рыцарскими. Они летят в огонь. Ключница, священник, цирюльник, люди неискушенные, вершат это аутодафе, но в их суждениях слышен и голос самого автора. Ведь они разборчивы, очень даже разборчивы: не книги как таковые жгут, а подводятся итоги определенной литературной традиции. Истинное отделяется от эпигонства, оригинал от подражания. Приговор выносится с точки зрения исторической: что в своем роде (и в свое время) было хорошо, надлежит пощадить, оставить на полке, а если это одна только напыщенность и нелепость — в огонь! И читать этого не следует, да и писать так уже нельзя! — вот критический вывод из знаменитой сцены сожжения книг в «Дон Кихоте».
Дефо, видевший в «Дон Кихоте» образец, по-своему искал решения дилеммы, которую перед писателем нового времени поставил Сервантес. Ведь он «выдумал» Дон Кихота, а в то же время это — правда.
«Ваше сочинение, — говорят автору в «Дон Кихоте», — имеет целью разрушить доверие, которым пользуются рыцарские книги». Да, разрушить или закрыть одну и создать другую традицию доверия к книгам. Доверие к рыцарским книгам зиждилось на авторитете предания. Сервантес, напротив, выдумал все сам, и, не скрывая этого, он вступает с читателем в литературную игру по новым правилам.
Дефо находился в другой стране, в другое время и перед другой аудиторией, где вымысла не признавали в принципе, где творческая игра фантазии считалась занятием праздным и порочным. Поэтому, начиная со своими читателями, в сущности, ту же игру, что и Сервантес [1] , Дефо не решился объявить об этом прямо. «В этой книге нет и капли вымысла», — говорит он от лица редактора, которым прикинулся он так же, как прежде прикидывался собственным врагом.
«Приключениям Робинзона» и простодушно верили, и восхищались сознательной ложью автора, его критиковали, уличая в плагиате и всяческих несуразностях, и ему же подражали, создавая новые «Приключения». Самым замечательным разоблачением книги Дефо был роман, который по достоинству встал рядом с «Робинзоном». Это — «Путешествия Гулливера». Ведь Робинзон и Гулливер — соперники, литературные соперники. Дефо уверял, что все описанное им правда; тогда, чтобы показать, что это — выдумка, создал — тем же способом — свою книгу Свифт.
1
Иногда Дефо прямо подражал автору «Дон Кихота». «Говорили, — пишет, например, Сервантес о своем герое, — что назывался он Кихада или Кесада, но, по более верным догадкам, имя его было, кажется, Кихана». И ту же игру с именем и вообще в правдоподобие подробностей и деталей ведет Дефо. «Мне дали имя Робинзон, отцовскую же фамилию Крейцнер англичане, по обычаю своему коверкать иностранные слова, переделали в Крузо».
Гулливер — зять Дефо, — так это придумано у Свифта. Он женил своего героя на дочери «галантерейщика из Сити» — очевидный намек, поскольку так назывался автор «Робинзона», — ведь его основным занятием была торговля, в том числе подтяжками и духами. Свифт сделал Гулливера дальним родственником прославленного капитана Дампьера, и это опять намек, ибо Дефо уверял, будто в жилах его течет кровь Уолтера Ралея, знаменитого мореплавателя шекспировских времен. Есть и другие параллели. Но Свифт насмехался не только над Дефо и Робинзоном. «Высокий ум» иронизировал над простодушием читателей, понимавших искусство только в форме бытового правдоподобия. Однако же сам Свифт создал «Путешествия», удивительные по впечатлению правдоподобия, и — парадоксальным образом подтвердил силу реализма Дефо.