С другой стороны кабинета, у разбитого окна, замер молодой человек лет двадцати с небольшим. Высокий, худощавый, с тёмными волосами, мокрыми от пота и прилипшими ко лбу. Потёмкинские черты я увидел сразу: тот же прямой нос, тот же разворот скул, те же тёмные глаза, только не вдумчивые, как у отца, а горящие яростью. На лице молодого человека запеклась кровь из рассечённой брови, а левая рука висела вдоль тела, согнутая в локте под неестественным углом. Вывих или перелом. Правой рукой, сжимающей жезл, он швырял вспышки молний, белые, слепящие, с характерным хрустким треском электрического разряда. Между молниями он бил водой, тугими потоками, сбивавшими с полок оставшиеся книги и вдавливавшими мебельные обломки в стены. Две стихии. Редкость для одарённого. Парень тратил резерв быстрее, чем следовало: каждый удар был слишком мощным, слишком эмоциональным, лишённым расчёта. Он уже проигрывал. Дыхание срывалось, ноги подгибались, а аура мерцала на границе истощения. Молодой человек не отступал.

— Хватит! — голос Потёмкина прорезал грохот. — Ты же себя убьёшь, прекрати!

Молодой человек вместо ответа метнул очередную молнию, и Потёмкин принял её на щит, который загудел от напряжения. Князь качнулся назад на полшага, но выстоял.

— Ты знал! — выкрикнул молодой человек, и голос его сорвался. — Знал, что они погибнут! Деревни, люди, дети! А ты сидел в этом кресле и утверждал сценарии!

— Ты рассуждаешь, как ребёнок, — князь отклонил молнию жезлом, и разряд угодил в потолочную балку. Балка треснула и просела, осыпав обоих штукатуркой. — Я управляю Бастионом, а не воскресной школой. Иногда приходится делать выбор между плохим и худшим!

Я оценил картину за секунду.

Потёмкин мог бы закончить этот бой в любой момент. Разница в ранг между Магистром и Мастером обеспечивала подавляющее превосходство. Князь располагал десятком способов обездвижить противника мгновенно. Он ничего этого не делал. Бил вполсилы, уходил от атак, ставил щиты, отклонял молнии в стороны. Обездвиживающие заклинания, которые он бросал, были рассчитаны на то, чтобы утомить, а не искалечить. Каждый раз, когда молодой человек пошатывался, Потёмкин делал паузу, словно давая ему возможность отступить добровольно.

Сын.

Я понял это мгновенно, без единого объяснения. Ни в одном досье Коршунова не упоминался наследник Потёмкина, что само по себе было информацией: князь намеренно держал сына вне публичного пространства, оберегая от тех игр, которые вёл сам. Сходство говорило за себя. Возраст, черты лица, стихия молнии, унаследованная от кого-то из материнской линии. И главное: Потёмкин, человек, способный организовать искусственный Гон и отправить тысячи тварей на мирный город ради политической выгоды, не мог заставить себя ударить в полную силу стоящего перед ним мальчишку.

Молодой человек пошатнулся. Колени подогнулись, он опёрся здоровой рукой о подоконник и замер, тяжело дыша. Аура погасла почти полностью. Резерв пуст.

Потёмкин опустил жезл.

— Всё? — спросил он, и в его голосе не было ни триумфа, ни злости. Усталость и что-то похожее на боль. — Закончил? Можем мы теперь поговорить?

Молодой человек поднял голову, и его глаза, злые, мокрые от слёз и крови, уставились на отца.

— Мне не о чем с тобой говорить, — прохрипел он.

Я прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди. Двое Потёмкиных повернулись ко мне одновременно.

— Добрый вечер, Илларион Фаддеевич, — сказал я. — Вижу, у вас семейный вечер. Надеюсь, не помешал.

Кирилл Потёмкин сидел в кресле у окна, закинув одну ногу на подлокотник, и смотрел Деловой час без звука. Он мог предугадать каждое слово ещё до того, как Марина Сорокина его произнесла. Маговизор в его комнате был новейшей модели, плоский, с идеальной цветопередачей, встроенный в стену напротив книжных полок. На полках стояли учебники по электрокинетике вперемешку с художественной литературой, запрещёнными памфлетами Вольского кружка, подшивкой номеров самодельной газеты «Голоса равных» и двумя томами «Полной истории крестьянских бунтов», которые он купил через подставной аккаунт в Эфирнете. Всё это хранилось у него открыто, потому что отец давно перестал заходить в его комнаты, а прислуга читать не умела.

Экспериментальную программу Смоленской академии на тридцать мест для одарённых простолюдинов запустили, когда Кириллу было семнадцать. Суворин хвастался ею в интервью как доказательством прогрессивности Смоленска, отец упоминал на приёмах как пример «разумной социальной политики». Тридцать мест на всё княжество, при том что одарённых простолюдинов, не имевших доступа к образованию, насчитывались тысячи. Кирилл узнал об этом из университетского курса демографии, а подтвердил на первом же совместном занятии по боевой магии, когда простолюдин, чей магический потенциал превышал потенциал половины боярских отпрысков в группе, не смог правильно держать жезл, потому что до семнадцати лет ни разу не видел жезла вблизи.

Его звали Матвей Жилин. Сын ткача, самоучка, дотянувший до ранга Ученика третьей ступени без единого учебника, на одном незаурядном таланте, упрямстве и наблюдательности. Кирилл подошёл к нему после занятия, показал правильный хват и предложил заниматься вместе по вечерам. Матвей посмотрел на него с настороженным прищуром, который Кирилл потом видел у каждого простолюдина при первом контакте с аристократом: ожидание подвоха, насмешки и унижения. Подвоха не последовало. К концу первого семестра они стали лучшими друзьями, а к концу второго Кирилл знал о жизни простого народа в Смоленском княжестве больше, чем все аналитики отцовского аппарата вместе взятые.