Мы присоединяемся к группе трибутов из Седьмого, одетых в коричневое. Пока тренер из Капитолия по имени Герсилия учит нас метанию ножей, все оценивающе друг друга изучают. Ампер сказал, что Седьмые уже согласились вступить в его союз. Впечатление они производят благоприятное: уверенные в себе и не заносчивые. Одна из них – стройная девушка с множеством черных блестящих косичек и маленькой резной брошью в виде дерева, прикрепленной к рубашке, – говорит мне свое имя – Рингина, и я тоже называю свое.

Усвоив азы (как держать лезвие, как замахиваться, не перекручивая запястье), мы становимся в очередь. На стенде стоит корзинка с целой дюжиной разных ножей, но оружие трибуту можно брать в руки лишь одно за раз. Бросаешь, парень в белом забирает нож и возвращает тебе. Герсилия выбирает модель для следующего трибута. Многие ножи отскакивают от мишени, хотя Мейсили попадает чаще, чем мажет, а я попадаю всякий раз. Метание помогает мне немного расслабиться – я вспоминаю связанные с игрой в ножички приятные моменты, когда мы с друзьями гуляли по лесам и всячески развлекались. Рингина попадает в яблочко, и я, забыв, где нахожусь, говорю ей: «Отличный бросок!»

Рингина благодарит за похвалу коротким кивком, и настроение падает: я знаю, что никогда не смогу убить ни эту девчонку, ни Мейсили или Вайета. Значит, вполне могу стать союзником Седьмых и примкнуть к команде Ампера.

Я начинаю переговоры фразой: «Так вот, Ампер сказал, что вы все…» – и не успеваю закончить, потому что справа мелькает вихрь цвета зеленых соплей, с грохотом опрокидывается корзинка с ножами, и по ребрам словно кувалдой бьют.

Кому доводилось получать под дых знает, что от удара испытываешь двойной шок: боль и обиду за нечестное нападение. Я валяюсь на мате, хватая воздух ртом, смотрю, как Панаш надвигается, и хватаюсь за рукоятку ножа. Не успеваю я подняться, как один миротворец бьет его шокером, а трое других оттаскивают прочь. Вайет подает мне руку, остальные трибуты собирают рассыпавшиеся по полу ножи.

И вот наступает такой момент: я поднимаюсь на ноги, оглядываюсь по сторонам и вижу, что я вооружен и они вооружены. Полдюжины трибутов держат в руках превосходные, смертельно опасные ножи. И я вижу, что миротворцев сегодня немного. Совсем немного. Соотношение четыре к одному. И если действовать быстро, нам, может, и удастся завладеть трезубцами и мечами с других площадок и обзавестись неплохим арсеналом. Встречаюсь глазами с Рингиной – готов поклясться, она думает то же самое! Герсилия протягивает корзинку, и девушка не без труда расстается с ножом.

Тренировка возобновляется, мы вдвоем идем в конец очереди, держась немного позади, подальше от чужих ушей.

– Руки подними, – велит Рингина.

Я осторожно вытягиваю руки, и она ощупывает грудную клетку, куда пришелся удар Панаша.

– Думаю, ребра целы. – Она отходит на шаг, сжав губы, в явном смятении. – Мы могли бы их взять.

Чем больше я об этом думаю, тем больше расстраиваюсь. Каждый год мы позволяем загонять себя на арену. Каждый год кровавая бойня сходит им с рук. Капитолийцы закатывают огромную вечеринку, а наши тела складывают в коробки, словно подарки, и отправляют домой нашим семьям.

– Мы могли бы нанести им хоть какой-то ущерб, – говорю я Рингине.

– Хотя бы небольшой. А может, и довольно ощутимый, – добавляет кто-то позади меня.

Я оглядываюсь и вижу Плутарха. Он машет съемочной группе, веля снимать тренировку с ножами, и не сводит с меня глаз.

– Вопрос в том, почему вы этого не сделали?

Глава 8

Ребра ноют, меня так и подмывает садануть Плутарха прямо в лицо за его вопрос. Подтекст вполне ясен: он спрашивает не только про мини-мятеж здесь, в спортзале. Он имеет в виду и дома, в Дистрикте-12. Почему мы позволяем капитолийским мерзавцам собой управлять? Потому что мы трусы? Глупцы?

– Почему вы все им подчиняетесь? – давит он.

– Потому что у вас автоматы, – прямо говорит Рингина.

– Разве все дело в оружии? Не спорю, оно дает преимущество. С другой стороны, если учесть огромную разницу в количестве населения Капитолия и дистриктов… – Плутарх умолкает.

Да, в Двенадцатом мы здорово превосходим миротворцев. Я прикидываю, каким оружием мы смогли бы завладеть. Кирки, ножи, немного взрывчатки. Но что они по сравнению с автоматами, бомбардировками, газами и целым зверинцем капитолийских мутантов?

– Не сказал бы, что мы подчиняемся, – возражаю я.

– Разве нет? Вы ведь принимаете условия Капитолия.

– Потому что хотим жить! – рявкаю я. – Неужели вы этого не видите?

– Я-то вижу. И виселицы вижу, и расстрелы, и голод, и Голодные игры. Вижу, – кивает Плутарх. – И все же я не думаю, что страх, который они вызывают, служит достойным оправданием для договора, который мы заключили. А вы? – Мы смотрим на него с изумлением. Плутарх нас не дразнит, не издевается над нами – просто спрашивает. – Почему вы на него согласились? Почему это сделал я? Если уж на то пошло, почему люди всегда с ним соглашаются? – Не дождавшись ответа, он пожимает плечами. – Подумайте об этом.