Как это произошло? Что здесь произошло? Сорокопут постоянно об этом думал.

Ясно одно — кто-то из пленников пробудился, сумел освободиться и освободил других.

Такого раньше не случалось. Система была надежна. От Сорокопута еще никогда никто не сбегал. Те немногие, кому удавалось проснуться, не могли слезть с шипов — они просто страдали, пока не приходил Сорокопут и не облегчал их муки, снова погрузив в сон.

Сбежать было невозможно без внешней помощи. Но и она была невозможна! Сорокопут изолировал анклав очень надежно.

И все же… это произошло. Кто-то сумел лишить Сорокопута всего, сумел разрушить его жизнь, превратить в полное ничтожество.

Месть. Сорокопута охватила жажда мести. Чувство, сурдитам несвойственное, но у всякого есть предел.

Однако кому мстить? Слугам демиурга? Он не сможет. Да и не было там конкретных лиц, хотя все наверняка началось с Адрахиила.

Может, именно Адрахиил первым и освободился?

Сорокопут как раз дошел до его зала. Вот здесь он висел, величественный и прекрасный. Повелитель Терний поиграл пальцами в воздухе, дернул за невидимые струны… ох, как все разрушено, в каком всё упадке. Анклав почти не слышит хозяина, живые лозы остались только в ядре. Все остальное безжалостно сожгли.

Но воздух и стены все еще хранят эманации пленников.

Он прислушался — и до него донеслись голоса. Те, что звучали тут полтора года назад, что принадлежали очаровательным цветам. В воздухе замерцал слабый призрак, отпечаток Адрахиила, и раздался чуть слышный голос:

— … Ступайте. Господь с нами.

Почему он это сказал? Кому он это сказал? Висящим на стенах жертвам? Нет… нет-нет-нет.

Сорокопут заметался. Он искал тут и там, просматривал и прослушивал почти угасшие флюиды, читал рисунок эфира, что все еще помнил произошедшее. Уже только обрывочно, а большая часть сгорела в священном пламени, но Сорокопут был терпелив и настойчив.

И он выяснил, с кого все началось. С двух демониц, что составляли прекрасно-ироничную композицию. С двух ненавидящих друг друга цветов, что каким-то образом очнулись… и вступили в союз. Они объединили силы, и этих крошек хватило, чтобы сползти с шипов.

А потом они не сбежали, как было бы логичнее всего, а принялись освобождать остальных.

Жаль. На одиночных беглецов у Сорокопута стояли капканы. Этого не случалось ни разу, но он не отвергал такую возможность и был к ней готов.

Кто был первым? Кто проснулся? Почему проснулся?

Хотя это неважно. Пленники и прежде просыпались, Сорокопут сам допустил ошибку, повесив этих двоих настолько близко друг к другу. Плоти Древнейшего нельзя давать возможность контактировать, но он слишком давно покинул Паргорон… да и эта крылатая была не плоть от плоти… очередная химера Матери Демонов.

Может, в этом и дело? Какое-то неизвестное свойство, сокрытая способность, быть может…

Сорокопуту стоило изучить ее получше.

Но дело может быть и в Абхилагаше. Кто знает, чем одарил любимую жену Балаганщик? Он так легко согласился с ней расстаться… что если это был изощренный план? Что если он подсунул Сорокопуту отраву под видом лакомства? Не в его стиле, не в его духе, но… надо разузнать.

Все равно здесь надолго оставаться нельзя. Рано или поздно сменится караул или случится проверка связи. Можно снова закупорить анклав изнутри, восстановить барьеры, опутать все тенетами и приготовиться к осаде… но сейчас гораздо меньше энергии, чем после бегства из Паргорона. Берлога засвечена, брешей слишком много, а внимание демиурга стало чересчур пристальным.

Сорокопут надежно запер ядро анклава. Его сокровищницу, последний источник его силы. Создал в нем иллюзию своего присутствия. Когда ангелы узнают о пропаже часового, то решат, что Сорокопут высунулся, склевал неосторожного червячка и снова спрятался. Бдительность они после такого удвоят, но сторожить продолжат пустую клетку.

А птичка-то давно упорхнула!

— Какая же ты все-таки дрянь, — густым басом сказал Хальтрекарок. — Я тебя ненавижу, хоть ты и моя мать. Зачем ты меня так назвала?

— До сих пор не верю, что у меня родился такой поганец, — с отвращением ответила Абхилагаша. — Чем тебе не нравится имя, маленький говнюк?

— В этом мире больше ста Хальтрекароков, — процедил младенец. — Я не принимаю это имя. Я плюю на тебя.

— Сейчас я уйду, и через какое-то время ты умрешь от голода, — пообещала мать. — Прощай.

— Стой! — рявкнул Хальтрекарок, пытаясь вылезти из коляски. — Вернись и дай мне сиську! Это твоя обязанность, как матери!

Абхилагаша выждала подольше. Любимый сын продолжал орать и осыпать ее матерной бранью, но она выжидала и все шире улыбалась, потому что в его воплях стало проступать отчаяние.