Поразительно и ни с чем не сообразно: в томе лирики Некрасова под редакцией К. И. Чуковского (Гиз, М.-Л., 1930) этого стихотворения - самого знаменитого - нет как нет.

Ну вот. Надеюсь, все вышеизложенное разъяснит надменному потомку тональность этой переписки, особенно в послевоенной части: как бы два усталых робота извещают друг друга о ходе работ - и что отдельные узлы совсем проржавели.

Барбитураты

Виноваты,

Что мы с тобой дегенераты.

Закон литературной поденщины: вечно догоняешь самого себя - и все время отстаешь, как от черепахи - Ахилл.

И, главное, никто не заставляет: и бедность отпала, и со славой все решено (у каждого по-своему), а все равно из наслаждений жизни, кроме стихов, по-прежнему ничего не надо - разве только, если повезет, немного поспать: чтобы голова была свежа, чтобы в ней слова быстрей вращались.

Впрочем, Корней Иванович пристрастился еще к детективам и коллекционировал в уме способы убийства.

Но только в свободное время, в последней трети жизни, когда он уже перестал служить сам себе литагентом и охотиться за издательскими договорами; когда уже и договоры, и корректуры доставляли ему на дом, и он при помощи преданного секретаря тщательно, усердно, с душой и талантом, со вкусом вытравлял из сочинений первой трети несоветские слова - вставлял советские, и выпрямлял прежние мысли - перековывал, так сказать, крючки на гвозди.

(Наиболее потрясающий памятник этого нечеловеческого труда - "Мастерство Некрасова": незабываемо яркие давнишние догадки сделались невидимы "в свете работ товарища И. В. Сталина по вопросам языкознания" - текст матовый, как потолок палаты в клинике ЦК КПСС).

С изданиями 1930-40-х годов приходилось поступать наоборот: поскольку тезис, например, о классовой сущности художественного перевода оказался уж слишком прям и груб. Корней Чуковский вычеркивал такие тезисы, вставлял все новые и новые другие, иллюстрировал их новыми цитатами.

А также правил и правил собственные бесчисленные переводы, и еще выводил мемуары из дневника. И все это прямо из-под рук рвали в печать, в печать, - ни минуты покоя.

Дочь выговаривала ему:

"Твой рабочий план меня ужасает. Зачем себя так терзать? Я твердо уверена, что работа создана не для того, чтобы ее "кончить", а чтобы извлекать из нее счастье. Всего все равно не напишешь - ни ты, никто..."

А сама торопилась, как будто и для нее найдется типография: "Записки об Анне Ахматовой", "Спуск под воду", "Прочерк" - авось хоть в каком-нибудь 2006 прочтут и поймут все, чего она так и не поняла, например: зачем лгут, мучают, убивают?

Она заглядывала Злу в лицо, рассматривала в упор, запоминая мерзкие подробности, - но не понимала, и соблазна не было - понять; принцип Зла ей был чужд и скучен; как представить сознание тиранозавра? Столь же отвратительная задача, сколь безнадежная.

У нее были идеалы - кое в ком олицетворенные. Но и своих великих людей, при всем желании, она не постигала до конца: героизм не натягивался на гениальность, хоть плачь.

Недоумение придает прозе Лидии Чуковской завораживающую силу.

Бездарные безумцы сживают со света и сводят с ума друг друга и кого попало, но с особым сладострастием - поэтов и гениев, - и скрывают это - то есть Правду - от всех еще не погибших, от нормальных пока людей, от простых. Ей мерещилась целая страна таких людей - нормальных, значит - хороших. И что ее долг - во что бы то ни стало спасти для них Правду - собственным здравым рассудком и твердой памятью.

А для себя - для себя она сочиняла стихи:

Среди площадной и растленной

Из всех рупоров, наизусть!..

Ты вправду бываешь надменной,

Лишенная голоса грусть...

В новом собрании сочинений Корнея Чуковского - пятнадцать томов. Лидия Чуковская вряд ли написала намного меньше. Не знаю, сколько на двоих досталось им счастья. Но виденья, непостижные уму, были у обоих.

Отец построил игрушечный рай для голоса с детьми. Дочь растопила дыханием корку лжи на окошке в ад.

Этого достаточно, чтобы и через двести лет их не забыли, чтобы заглянули даже в переписку.

Вдруг, внезапно, посреди низких подробностей так называемого литературного быта (увлекательнейших! битва бактерий под микроскопом! какие жалкие примеры негодяйства!) - мелькнут несколько слов будто другого измерения:

"У нас был еж. Он умер. Мы похоронили его. А он ушел из могилы через два часа..."

Петербург