— Ладно, поехали, — сказал Джексон. — Сеффи, твой микрофон вон там, посередке.

Я подошла к микрофону, сердце в груди так и бухало. Во что я только ввязываюсь? Раньше я пела под настроение — в ванне, в душе или перед зеркалом, когда дурачилась. Что я здесь делаю? Собираюсь выставить себя полной дурой, вот что!

Джексон сказал: «Три, четыре», и заиграла музыка. Я дождалась конца проигрыша, едва дыша. От перепсиха я пропустила момент, где вступать, и попыталась втиснуть первые две строчки в две секунды без малого.

— Спокойно! — Джексон поднял ладонь, все перестали играть.

— Извините, — промямлила я.

— Давай еще разок, — улыбнулся Джексон.

Я подышала, чтобы успокоить нервы и голос. И запела. На этот раз я так твердо решила вступить вовремя, что первую строчку просто проорала, и микрофон не выдержал — запищал и зашипел в знак протеста.

— Извините, — пролепетала я.

— Джексон, это безнадежно, — впервые подал голос Носорог. — Она ничего не умеет.

— Дай ей шанс, — ответил Джексон. — Начнем еще раз с начала.

Я покосилась на Носорога и Сонни, которые глядели на меня безо всякого восторга. Повернулась к микрофону. Джексон подошел ко мне с искренней улыбкой — это меня удивило — и сказал:

— Сеффи, забудь, что мы здесь. Пой для себя. В свое удовольствие. Договорились?

Я кивнула. Джексон вернулся к своему микрофону, и снова зазвучала музыка. Я закрыла глаза. Настала пора вступать. Я запела нормальным голосом. Микрофон не запищал в ответ, поэтому я продолжала петь, все так же закрыв глаза. «Красный свет — зеленый свет» — одна из тех песен, которые начинаются тихо, а потом звучат все громче и громче, и я такие как раз люблю. Ко второму куплету я забыла обо всем, кроме того, как мне нравится эта мелодия. Когда она кончилась, я даже не сразу сообразила, что не одна. В сарае еще затихало эхо финальных гитарных аккордов. Я заставила себя повернуть голову и посмотреть на остальных. Если они засмеются, уйду отсюда, и все.

Но они не смеялись. Они смотрели на меня. Молча.

— Что, настолько плохо? — спросила я, когда никто так ничего и не сказал.

— Вау! — выдохнул Сонни.

— По-моему, у нас есть солистка, — выдохнул Джексон.

И Сонни с Носорогом захлопали в ладоши и разразились приветственными возгласами, хотя их никто не просил. Точнее, Носорог застучал барабанными палочками друг о друга, но смысл был тот же.

— Неплохо, — сказал он.

— Спасибо!

В его устах это была наивысшая похвала. На меня накатила теплая волна удовольствия — и тут я ощутила, как из груди у меня течет теплая волна кое-чего другого.

— Черт! — завопила я.

— Что случилось? — спросил Джексон.

На футболке проступили пятна. У меня прибыло молоко.

— У вас тут салфеток не найдется? — спросила я.

— Зачем? — не понял Джексон.

— Джексон, бро, когда девушка просит салфетки, не надо задавать вопросов, — сказал Сонни. — Дай и помалкивай.

Я невольно хихикнула — на лице Джексона нарисовалась паника.

— Что, тебе правда интересно? — Мне вдруг захотелось над ним покуражиться.

— Если подумать, нет.

— А то смотри, я могу… — Меня так и подмывало подпустить ему шпильку-другую. Скажу — и его замутит так же, как любого другого парня, хоть Нуля, хоть Креста. Все они одинаковые.

— Нет-нет, не надо! — Джексон замахал руками, потом показал пальцем на верстак у дальней стены. — Вон салфетки. Когда разберешься… с чем там тебе надо разобраться, устроим настоящую репетицию, прогоним все песни, которые мы поем завтра, — затараторил он.

— Не все сразу. — Я направилась к верстаку. — Голос сорву.

— Значит, устроим настоящую репетицию, а до завтрашнего вечера будешь помалкивать — ни петь, ни говорить, — постановил Джексон. — Мы выступаем в «Росинке» в восемь.

— Ладно.

Я повернулась спиной ко всем, сложила несколько салфеток и подсунула в лифчик.

— Готовы?

Я повернулась — и расхохоталась: они старательно глядели куда угодно, только не на перед моей футболки. И собственный смех показался мне странным, незнакомым, будто смеялся кто-то другой, а я — настоящая я — просто стояла и смотрела. Но это ничего. Я так могу. Могу быть сразу двумя людьми, если нужно. Настоящая я глубоко-глубоко внутри — и фальшивая я, которая будет прятать настоящую ото всех на свете.

— Как она называется, ваша группа? — спросила я.

— «Тараканы», — ответил Сонни. По его серьезному лицу я поняла, что он меня не разыгрывает.

— Тьфу, гадость! — Я фыркнула. — Вы с ума сошли? Тараканов никто не любит!

— А ты бы что предложила? — спросил меня Сонни.

— Откуда я знаю? «Мошки» и то лучше, — легкомысленно отозвалась я.

К моему удивлению, Джексон, Носорог и Сонни всерьез обдумали мое предложение. Потом переглянулись и кивнули.

— Ну что, значит, «Мошки», — сказал Джексон.