– Ой, нет, папочка... пожалуйста, скажи, что нет.

– Чарли...

– Ну скажи, что нет! – закричала она.

– Чарли, те люди, которые...

– Ну скажи, что с ней все в порядке, все в порядке, все в порядке.

А в комнате, в комнате было жарко, душно, вентиляция не работала – духота стояла невыносимая, голова болела, пот струйками стекал по лицу, но теперь это был уже не холодный пот, а горячий, как масло, горячий...

– Нет, – повторяла Чарли, мотая головой, – нет, нет, нет, нет, нет. – Косички прыгали из стороны в сторону, и у Энди возникло нелепое и неуместное воспоминание, как они с Викой впервые взяли Чарли в парк, покататься на карусели... Дело было не в кондиционере.

– Чарли! – крикнул он. – Чарли, ванная! Вода! Она закричала и оглянулась на открытую дверь ванной. Там что-то внезапно вспыхнуло, как будто перегорела лампочка. Лейка душа сорвалась со стены и с грохотом упала в ванну. Несколько голубых кафельных плиток разбились на мелкие кусочки.

Он с трудом удержал рыдающую Чарли, чтобы она не упала.

– Папочка, прости, прости...

– Не волнуйся, – сказал он с дрожью в голосе и обнял ее. Прозрачный дымок поднимался от расплавленного крана. Все глянцевые поверхности мгновенно потрескались. Ванная комната имела такой вид, будто ее целиком протащили через печь для обжига кирпича. Полотенца дымились.

– Не волнуйся, – говорил он, держа ее на руках и покачивая. – Чарли, не волнуйся, все будет хорошо, все устроится, обещаю.

– Хочу к маме, – всхлипывала Чарли.

Энди кивнул. Он тоже хотел к Вики. Он прижал Чарли к себе и почувствовал запах озона, каленого фарфора, тлеющих полотенец мотеля «Бест вестерн». Чарли чуть не сожгла их обоих.

– Все будет нормально, – сказал Энди, покачивая Чарли. Он не особенно сам тому верил, но это звучало как своего рода литания; как заунывное чтение псалтыря; это был голос взрослого, склонившегося над темным колодцем десятилетий и подбадривающего испуганного ребенка на его дне; это были слова, которые родители говорят, когда у детей что-то не ладится; это был слабый свет ночника, который не мог прогнать чудище из шкафа, но всетаки удерживал его на каком-то расстоянии; это был бессильный голос, но он должен был звучать.

– Все будет нормально, – говорил он ей, не особенно сам тому веря и зная, как знает в глубине души всякий взрослый, что в действительности-то ничего никогда не бывает до конца нормально. – Все будет нормально.

Энди плакал. Он не мог сдержаться. Слезы лились потоком, и он изо всех сил прижимал к себе дочку. – Чарли, клянусь, все как-нибудь образуется.

Зима в Ташморе как будто оправдала призрачную надежду, за которую он с отчаяния ухватился тогда, в мотеле «Грезы».

Не то чтобы все было совсем безоблачно. Схватив после рождества простуду, Чарли сопливилась до самого апреля. У нее даже начинался сильный жар. Энди давал ей по полтаблетки аспирина и уже решил, что если к исходу третьего дня температуру не удастся сбить, он понесет ее через озеро в Брэдфорд к врачу, чем бы это ни грозило. Но жар прошел, хотя простуда досаждала ей еще долго. В марте Энди угораздило обморозиться, а перед тем он чуть не спалил дом, переложив в печку дров, – ударили морозы, дико завывал ветер, и среди ночи Чарли, на этот раз именно Чарли, первой почувствовала во сне, как раскалился воздух.

Четырнадцатого декабря они отпраздновали его день рождения, а двадцать четвертого марта – день рождения Чарли. Ей исполнилось восемь лет, и порой Энди ловил себя на том, что не узнает собственной дочери. Куда делась маленькая девочка, не достававшая ему до локтя? Волосы у нее отросли, и она теперь заплетала их, чтобы они не лезли в глаза. Будуща красотка. Даже припухший нос ее не портил.

Они остались без машины. «Виллис» Ирва Мэндерса превратился в глыбу льда еще в январе – Энди подозревал, что полетел блок цилиндров. Изо дня в день, больше для порядка, он запускал мотор, прекрасно сознавая, что после Нового года ни на каких колесах из дедовых владений им не выбраться. Снегу намело выше колена, он лежал девственно-нетронутый, если не считать следов белки, бурундуков, постоянного гостя енота или случайного оленя – нюх безошибочно приводил их к мусорному баку.

В сарайчике за домом нашлись допотопные широкие лыжи, целых три пары, но ни одна не подошла Чарли. Оно и к лучшему. Дома спокойнее. Бог с ним, с насморком, но по крайней мере можно не бояться температуры.

Под верстаком, на котором Грэнтер, орудуя фуганком, когда-то делал ставни и двери, он наткнулся на картонную коробку из-под туалетной бумаги, где лежали старые запыленные лыжные ботинки, расползавшиеся по швам от ветхости. Энди смазал их маслом, помял, надел – сколько же в них надо натолкать газет, чтобы они стали по ноге! Забавно, ничего не скажешь, но было в этом и что-то пугающее. Зима выдалась долгая, и, частенько вспоминая деда, он спрашивал себя, как старик поступил бы в этой передряге. Раз пять-шесть за зиму он становился на лыжи, затягивал крепления (никаких тут тебе пружинных зажимов, сплошная неразбериха из тесемок, скоб и колец) и проделывал путь через ледяную пустыню Ташморского озера – к Брэндфордской пристани. Отсюда извилистая дорожка вела в город, хорошо упрятанный среди холмов в двух милях восточнее озера.

Он всегда выходил до рассвета, с рюкзаком Грэнтера, за плечами, и возвращался не раньше трех пополудни. Однажды он едва спасся от разыгравшегося бурана; еще немного, и, – он начал бы кружить по льду, тычась во все стороны, точно слепой котенок. Когда он добрался до дома, Чарли дала волю слезам – ее рыдания перешли в затяжной приступ и этого проклятого кашля.

Он совершал вылазки в Брэдфорд, чтобы купить еду и одежду. Какое-то время он продержался на заначке Грэнтера, позже совершал набеги на более внушительные владения у дальней оконечности Ташморского озера. Хвастатьс тут было нечем, но иначе им бы не выжить. Дома, на которых он останавливал свой выбор, стоили тысяч по восемьдесят – что их владельцам, рассуждал он, какие-нибудь тридцать-сорок долларов в конфетной коробке... где, как правило, он и находил деньги. Еще одной его жертвой за зиму стала цистерна с горючим, обнаруженная на задах большого современного коттеджа с неожиданным названием «ДОМ ВВЕРХ ДНОМ». Из этой цистерны он позаимствовал около сорока галлонов.