Как-то находясь на вершине сопки, на лугу, где с каждым шагом из потревоженной рослой и густой травы, как пересохшая пыль, взмывала туча летающих и прыгающих насекомых, я залюбовался орлиной парой, что торжественно, кругами, набирала высоту. Их неподвижные, как у планера, крылья, распластанные в ширину, будто они хотели обнять всю землю, на фоне пропитанного солнцем неба казались прозрачными, а при крене отливали красным золотом. «Эх, Сергея бы сюда затащить», – подумал я, безнадежно высматривая хоть какую-нибудь протоптанную тропку, ведущую в этот первозданный уголок безсуетности и спокойствия.

Возвращался к обеду, когда партии уже обычно заканчивались. Сергей поджидал меня у ресторана, постукивая сигаретой о край подлокотника коляски, а я издали, по его виду, пытался определить, выиграл он партию или наоборот. Выиграв, Сергей делал вид, что ничего такого не произошло, все в порядке вещей. Как выиграл? Да очень просто. Переиграл и все. Тактически, по плану. Остаток дня был очень возбужден и общителен. Во время обеда в ресторане успевал с кем-то переброситься парой фраз, от кого-то принять поздравления, кому-то рассказать анекдот, а молодых, симпатичных официанток донимал своими армейскими комплиментами.

– Вовчик, что сегодня делать будем? – нетерпеливо теребил он меня. – Пригласим поляков или пойдем в гости к Вашеку?

– Поляки сегодня у хорватов пьют. Ты что, забыл? – с облегчением отвечал я, поскольку пьянствовать с поляками мне представлялось весьма небезопасным. На поляках и надорваться можно. – Придется к Вашеку идти. Мы ему уже несколько дней обещаем.

Вашек представлял из себя небольшое скрюченное существо на коляске, с огромной щекастой головой и маленькими, затейливо переплетенными ножками. В его холостяцкой квартире частенько вечерами собиралась инвалидная братия поболтать и попить вина на фоне омерзительнейшей порнухи, запасы которой были у Вашека на любой вкус. В Чехии к нам с Сергеем вся иностранщина проявляла явно повышенный интерес из-за войны в Чечне и прочих безобразий, творящихся в стране, впрочем, слегка раздутых западной прессой. Поэтому вот уже несколько дней Вашек приглашал нас в гости на своеобразную пресс-конференцию.

В тот раз, когда разговор коснулся Чечни, чехи загалдели между собой, а мы уловили только одно знакомое слово: проблема. Сергей ухватился за это слово и громко сказал:

– Чеченскую проблему я решил у себя на границе двадцать лет тому назад.

Он говорил медленно, почти по складам. Он всегда так разговаривал с иностранцами, громко и медленно.

– Прислали к нам двух солдат-чеченцев. Я был офицером. Понятно говорю?

– Да, да, – радостно закивали чехи. Они уже все внимательно слушали.

– Они стали залупаться. Непонятно? Ну, в бутылку полезли. Опять непонятно? Володь, объясни им, – засмеялся Сергей.

– Не слушались, дерзили, – сказал я.

– Да, да, – снова закивали чехи.

– Я взял одного вот этими руками, – Сергей поднял руки над коляской, – и сделал так. – Он показал как будто ломает что-то о колени. – Потом другого. И сразу как шелковые стали. Как шелковые, говорю! Володь, переведи.

– Хорошие стали, послушные, – улыбнулся я.

– Вот вам и решение чеченской проблемы, – подвел итог Сергей.

– Почему ты не хочешь сказать об этом Путину, Сергей? – вызывающе спросил Иван Седлачек, пожилой инвалид без двух ног с воспаленными от хронического пьянства глазами. По слухам, ноги ему отстрелили в 68-м году, когда советская армия оккупировала Чехословакию. С нами общался сухо и неохотно, поэтому Сергей окрестил его «антисоветчиком».

– Пусть бы он сделал так, – продолжил Иван и повторил жест Сергея, – со всем чеченским народом, и не надо переговоров.

По-русски он говорил довольно бегло.

– А не я это придумал. Задолго до меня так поступал генерал Ермолов, когда покорял Кавказ. И на сто лет прекратились набеги. Разбой прекратился. А потом Сталин в сорок четвертом году, когда они предали интересы государства. Приехали тысячи машин НКВД и вывезли всех в Сибирь и Казахстан. Всю нацию. И никакой крови, как говорится, и никаких заложников.

Сергей заметно занервничал.

– Сергей, почему ты считаешь возможным, чтобы русские диктовали другим народам, как им жить? – бесстрастно спросил Иван. Все притихли.

– Ты не прав, Иван, – неожиданно мягко сказал Сергей. – Я просто не хочу быть человеком второго сорта. Сейчас все русские, которые остались в отколовшихся республиках – люди второго сорта.

Он умоляюще посмотрел на меня.

– Как негры в Америке, – перевел я. Чехи опять закивали.

– Их выгоняют с работы, из квартир. Вы просто не знаете. Пресса вам лапшу на уши вешает.

– Обманывает, – подсказал я.

– Ты мне ответь, – продолжал Сергей, обращаясь к Ивану, – почему, когда в Москве несколько лет тому назад расстреливали на улицах русских националистов-государственников, заметь, не вооруженных, а просто отчаявшихся людей с булыжником в руке, так вот, почему весь мир кричал: ату их, ату! А когда стали бомбить вооруженных автоматами и гранатометами националистов-чеченцев, стреляющих из-за спин беременных женщин, тот же мир вопит: не тронь! А?