И Солнцеликий прав: надо ему учиться смирению. Если бы не поддался он на провокацию, подумал бы головой, увидев ступеньки, перешагнул бы через свою гордыню и спросил бы, нет ли другого способа перебраться, то и не пришлось бы жизнью рисковать.

А он опять поставил себя выше вэссера, не сообразив, что вряд ли желает тот их гибели. Энасс ведь знает, что Эрист высоты боится и точно не сможет пройти по такой переправе. Значит, где-то рядом есть мост, куда Энасс и собирался их отвести.

А теперь бесится оттого, что Эль опять повёл себя глупо и чуть не сорвал всю их миссию. Ведь если бы он погиб, никуда бы они не пошли. Не оставили бы его тут лежать, решили бы похоронить. А пока бы добрались до его тела, пока бы сняли с этих скал, сколько бы дней прошло?

Прав Солнцеликий, ох, как прав…

Энасс замолчал так же резко, как начал кричать. Закусил губу, слушая, как затихает повторяющее его слова эхо. А когда в горах снова воцарилась тишина, сказал Эристу:

– Иди.

– Нет! – испуганно отступил тот. – Я не смогу!

– Тут мост, – устало пояснил Энасс. – Канат – это перила для подстраховки. Видимый – по правую руку, по левую – невидимый. Мост прочный, Солнцеликий его каждую весну сам проверяет и подновляет. Я не такой болван, как некоторые, чтобы на погибель вас отправлять.

Эрист недоверчиво взглянул на вэссера, но расспрашивать не стал. Подошёл к обрыву, увидел ведущие вниз ступеньки. Осторожно спустился, вцепившись правой рукой за канат. Стоя одной ногой на последней ступеньке, второй нащупал в воздухе поверхность моста. Закусив губу, медленно сделал шаг вперёд, вцепившись в канат так, что костяшки пальцев побелели. Постоял, глядя расширившимися глазами на пустоту под ногами. Шагнул ещё раз. Нащупал второй канат, крепко схватился за него, вздохнул судорожно, закрыл глаза и быстро пошёл по раскачивающемуся висячему мосту, стараясь поскорее преодолеть страшную преграду.

Энасс не спеша двинулся за ним.

Проскочив ущелье, Эрист упал на колени рядом с Элем, выпалил, задыхаясь, не успев восстановить дыхание:

– Ты как? Всё в порядке?

– Нормально, – процедил тот, настороженно глядя на друга. – Ты знал про мост?

– Нет! – отчаянно замотал головой Эрист. – Нет, Эль. Я бы не стал от тебя скрывать. Энасс только что про него рассказал, когда проорался и велел идти. Я сказал, что по канату не пройду, тогда он и сообщил про мост. Обозвал нас идиотами, которым голова только для еды нужна.

– Я-то точно идиот, – пробормотал Эль и встал, увидев завершающего переход через мост Энасса.

Вэссер шагнул с моста на твёрдую каменистую поверхность, остановился возле Эля, окатил его яростным взглядом и бросил сквозь зубы:

– Когда вернёмся, пять дней в холодильне молиться будешь.

И, не сказав больше ни слова, пошёл вперёд.

Эль молча наклонил голову, соглашаясь с наказанием.

Холодильней назывался погреб для продуктов. А ещё – маленькая комнатка-молельня в его дальнем углу, такая же холодная и тёмная, освещаемая только тусклым светом лампады. Туда посылали молодых адептов отмаливать свои прегрешения, дабы царящий там холод выморозил глупые мысли и придал молитвам больше жара. Трижды в день, после общих молитв, наказанные спускались под землю, и в тишине и темноте по полчаса закаляли свои душу и тело, вознося покаянные молитвы возле установленного напротив входа иконостаса, с которого смотрел на кающихся грешников Отец мира – широкоплечий блондин с густыми, раскинувшимися по плечам длинными волосами, добрыми, глядящими с лёгкой укоризной, глазами небесного цвета и сияющим огненным нимбом над головой.

В Обители это было единственное изображение Великого Светила в человеческой ипостаси, и Эль любил молиться в холодной молельне даже без вынужденной аскезы, таким теплом веяло от фигуры Бога, так по-доброму, сочувственно, смотрел он на Солнечного монаха.

Энасс не мог не знать, что холодильня для Эля – не наказание. Почему он оказался так милостив?

Только сейчас, придя в себя, Эль понял, как глупо он себя повёл, сколько поводов дал для новой, более суровой, чем предыдущая, аскезы. Погибнув, он подвёл бы вэссера, отвечающего за жизнь членов своей тройки, под суровое наказание, доставил бы много горя Солнцеликому, относящемуся к нему с отцовской любовью, а, главное, сорвал бы их миссию, ради которой они все здесь и оказались. И его смерть вряд ли бы оказалась оправданием этому проступку.

Увидев гневно смотрящего на него вэссера, встал, ожидая самого неприятного развития событий, самой строгой аскезы. Даже если бы Энасс на него с кулаками набросился, не стал бы сопротивляться, так остро он вдруг осознал свою вину перед ним и перед всей Обителью.

Но вэссер оказался на удивление добр. Добр несоразмерно его проступку.

Эль, нахмурившись, шёл за ним, мучительно раздумывая, почему так легко отделался. И вдруг подумал, что Энасс, наверное, видел, как страшно было ему идти по этому канату, и решил, что его страх и был для него самым сильным наказанием.

Снова вспомнил свой ужас, когда почувствовал, что сейчас сорвётся, и вздохнул: Энасс прав. Это ущелье ему ещё долго в кошмарах сниться будет.

И в сердце шелохнулась благодарность к суровому вэссеру.

Может, не так он плох, как Эль о нём думает?

Поднял голову, посмотрел на спину идущего впереди вэссера: тяжело, наверное, отвечать за жизнь и здоровье других людей? Ведь Энасс уже не впервые водит тройки, и неизменно все возвращались целыми и невредимыми, да ещё и вместе с новичками, для которых этот переход всегда был очень трудным. Но тем не менее у Энасса никогда ничего не случалось, в отличие от других вэссеров. Гибель одного-двух монахов в год во время этих путешествий считалась печальной нормой и никого не удивляла. А Энасс был словно заколдован от неудач. И понятно, почему он сейчас так зол: Эль уже третий раз за поход притягивает к себе смертельные неприятности. В первый раз им просто повезло, что не набрели на них ни нежить, ни разбойники. Во второй раз Энасс рисковал собой, чтобы спасти его от гибели. А сейчас…