Шрифт:
Друзья встретились в комнате с круглым столом, где было много вещей, а за ширмой лежала больная бабушка.
Маша налила всем чая, разрезала торт, откупорили и бутылку красного вина, принесенную кемто с собой. Было и покурить. Пустили по кругу трубочку мира, выпили вина. Стало как-то хорошо, задушевно, по-вечернему. Затем стали рассказывать друг другу результаты своих расследований.
Катя Сестролицкая поведала о женщинеэкстрасенсе и о словах ее, что Юля жива и находится в белой комнате, где много мужчин и женщин и где она ест что-то вкусное.
Затем Маша Аркадьева рассказала о своем ви зите к родителям Юли.
– Они сами и украли Юлю, – сказала она убежденно, – украли и спрятали. Зачем? За этим какая-то политическая игра. Ее отец – секретный ученый, работает на военных. Возможно, изобретает страшные новые средства уничтожения людей или же контроля над их сознанием – кто знает?
Наверное, они прослышали, что дочь их хотят похитить, чтобы шантажировать его, выманивать у него военные секреты. И они решили предвосхитить события…
Яхонт вынул мобильный телефон, глянул на экранчик.
– Я сегодня утром получил эсэмэс от того старика, который ехал с нами в поезде. Его зовут Сергей Сергеевич Курский. Он пишет, что у него есть новости по этому делу. Извини, Маша, что не предупредил, но я его пригласил сюда. Он должен прийти с минуты на минуту.
Все напряженно посмотрели на дверь.
И, словно повинуясь этому напряжению, в дверь позвонили.
Но вместо Курского за дверями квартиры стоял какой-то бомж. Он был неряшливо во что-то завернут, закутан и обвязан. Хитро блестели глазенки на грязном небритом лице. Пахнуло характерной вонью, опознавательным знаком бомжей.
Бомжи воняют насыщенно, упорно, с нажимом – им есть что сказать своей вонью.
– Кто вы? Что вам нужно? – спросила Маша Аркадьева, открывшая дверь.
– Я от Сергей Сергейча, – хрипло произнес бомж. – Велено передать, – он протянул грязный запечатанный конверт.
Маша глянула на конверт: там четким старомодным почерком значилось: «for those whom it may concern».
– Заходите, – распорядилась Маша. – Может быть, хотите чаю?
Бомж кивнул, зашел в комнату, но садиться не стал и пил свой чай стоя, хитро блестя глазками.
Внезапно он произнес:
Эх, раньше власть была советская, Она же – соловецкая. Эх, раньше власть была совиная, Она же – соловьиная. А ныне сучья власть Да жучья власть – Не навластвоваться всласть!Маша распечатала письмо и прочла:
«Дорогие друзья!
Сожалею, что не смог сегодня посетить вас.
Прошу кого-то из вас подойти завтра на Курский вокзал в 8.00. Я буду ждать вас на платформе 8.
Искренне ваш
С. С. Курский»
– Где он передал вам эту записку? – повернулась Маша к бомжу.
Бомж наморщился, согнул ноги в коленях, словно собирался посрать, и произнес:
Мы были Третьим Римом, А стали Третьим Миром, И живем мы за Европой, За ее единой жопой, Под глобальным под кульком, Под мериканским каблуком. Власть шпионит за страной, А докладыват – домой. В белый, белый, белый дом, Где живет зеленый гном. Гнома звать Джон Буш – Бен Ладен, Дышат гном и дом на ладан. Скоро всю цивилизацию Наебнет глобализация… И ворвуться злые рейнджеры, Молодые все, тинейджеры, В нашу русскую столицу – Будут пить и веселиться. Ну а нам что? Все равно. Богом все предрешено. Знала Русь похуже власти И прошла гнусней напасти, Сгинет все – не ссы, не трусь: Не умрет святая Русь!И он заговорщицки подмигнул девочкам и мальчикам. Те взирали на этого странного бомжа в каком-то оцепенении. Они, конечно, знали про древнюю и почтенную традицию политического юродства, слышали о царских шутах и блаженных, но зачем Курский прислал им сюда этот сочный фрукт – они не понимали. В политграмоте они вроде не нуждались, все это и так было ежу понятно, да и не очень их и интересовало это. Неясно было, что с этим экземпляром делать – то ли выставить его за дверь, то ли налить ему стакан вина?
Уходить бомж не собирался, он странно топтался, кряхтел и постоянно разглядывал всех по очереди пристальными блестящими глазками.
Прикинули, не загримированный ли это Курский – но нет, явно этого быть не могло: совершенно другой человек, ничем на старого следователя не похожий.
Наконец ему все же налили стакан вина и решили, пошептавшись, дать денег, но, как назло, денег у всех почти не было. Собрали по карманам двести рублей, отдали бомжу. Тот выпил вино залпом, вытер рот рукавом, спрятал деньги, попросил сигарету, затянулся и продекламировал очередную не то песенку, не то частушку из глубинного народного литфонда. Стишок на этот раз не имел политической окраски: