– Это что ж такое делается? Почему на моей книге еда? И как всё это объяснить?

– Здесь всё очень просто, – начал объяснять Козлов, – чтобы хоть как-то обратить внимание на твою книгу, мы решили вытащить её на видное место и украсить сам видишь чем. Смотришь, книгу кто-нибудь и купит. А так она у тебя аж с 1999 года лежит где-то под спудом… А если и не купят, то хотя бы послужит она доброму делу – покрасуется как главная деталь натюрморта. Не зря, получается, печатал. Давай выпьем за твою книгу и за твой мудрёный вневизм. У нас ещё есть… – И наш прозаик, автор «Закваски», потряс плоской флягой из нержавеющей стали, и в ней забулькало.

У Алексея Филимонова лицо сделалось абсолютно симметричным, похожим на затвердевшую маску, носогубные складки разгладились, уши слегка ушли назад. Он вытащил из-под остатков разложенной закуски своё «Ночное слово» и среди бела дня опустил его в боковой карман пиджака. Не произнеся больше ни звука, наш вневист удалился с надмирной печалью, окутавшей весь его облик.

– Не понимает Филимонов, – сделал заключение Анатолий Козлов, – нашего дружеского к нему расположения. Вневист, он и есть вневист. Пора ему уже спуститься с небес на землю.

Г. Г. Мурикова первый раз я встретил в Доме писателя на Звенигородской, 22. Меня пригласили на тематические чтения по Серебряному веку. Муриков был сосредоточен, бледен и после короткого доклада по Серебряному веку, словно споткнувшись о лежащее поперёк дороги бревно, остановился на Вяч. Иванове, сделав акцент на его творческом и брачном союзе с Л. Д. Зиновьевой-Аннибал. Она мечтала о «дерзком реализме», который поможет «с бережной медлительностью, всё забывая, читать и перечитывать книгу, которая подхватит читателя волною тончайшего, как кружевная пена, и меткого, как имманентная правда жизни, искусства». Вот как сам

Вяч. Иванов, её муж и обожатель, писал о творчестве своей жены: «Множественность относительного, отражённого, превратного. Дурная бесконечность искажающих преломлений. Призрачное дробление, размножение, разложение единого. Растерзание мерцающего над омутом лика алчною смутой полой тьмы. Распадение полного, самодовлеющего, безвременного бытия на жадные и ненасытимые миги».

«Вот где источник и выгребная яма вневизма Филимонова», – подумал я. В пристрастии к творчеству Вяч. Иванова они с Муриковым были очень похожи. Хотя в жизни друг друга сторонились: подобное не всегда тянется к подобному, особенно если по своей природе оно эгоистично.

– В 1907 году Зиновьева-Аннибал скоропостижно умирает от скарлатины, – рассказывал Муриков, – это явилось для поэта переломным моментом в жизни. Через два с половиной года он начинает жить со своей падчерицей (дочерью Зиновьевой от первого брака) В. К. Шварсалон, а летом 1913-го женится на ней.

Как бы оправдываясь, Муриков продолжает:

– Но главное не это, а то, что Вячеслав Иванов определял духовный кризис европейской культуры как «кризис индивидуализма», которому должна противостоять религиозная, «органическая эпоха» будущего, возрождённая прежде всего в лице России. Функцию религиозного обновления человечества, по представлению Иванова, берёт на себя христианство.

– А как же «растерзание мерцающего над омутом лика алчною смутой полой тьмы»? – вставил я свой вопрос в короткую паузу муриковской лекции, запомнив почему-то именно этот тезис.

Судя по недоброму выражению лица лектора, он, вероятнее всего, подумал, что я над ним подтруниваю или даже издеваюсь.

Он зло посмотрел в мою сторону и ответил:

– Именно так – растерзание мерцающего над омутом лика!.. Это и есть кризис индивидуализма.

– Вот теперь всё становится на свои места, – подыграл я.

Муриков опять недобро посмотрел в мою сторону из-под белёсых бровей, и стало видно, что с этого момента он заимел на меня зуб. И это очень скоро проявилось.

На следующей неделе в том же Доме писателя организовали литературные чтения. Выступали представители питерской школы. В основном читали стихи. Читать прозу сложнее – надо обладать особенными способностями декламатора.

Когда мне, как гостю из Латвии, предоставили слово, я решил не усложнять процесс и прочитать короткие прозаические миниатюры, которых скопилось в записной книжке изрядно. Начал по памяти:

На втором или третьем фрагменте из задних рядов, как чёрт из табакерки, вдруг выскочил критик Муриков.

Приблизившись к авансцене, критик отогнул в сторону на уровне лица свою ладонь, будто официант, несущий поднос с яствами, и, обратив ладонь ко мне, с сарказмом произнёс:

– Что это вообще такое?.. – И вышел демонстративно за двухстворчатую дверь, давая всем присутствующим понять, что игнорирует такое творчество с высоты своей «литературносформированной» натуры.